Между долгом и пламенем
Закат залил Рагфелиан полусонными, тягучими оттенками розового золота, превращая город в подобие огромного ювелирного украшения, забытого на краю ночи. Шпили Института магии, зазубренные и острые, казались вырезанными из темного оникса на фоне пылающего небосвода. Тени внизу, в лабиринтах нижних улиц, вытянулись, будто извилистые черные змеи; они медленно и неумолимо расползались по камням мостовых, намереваясь опутать мир и погрузить его в беззвучный мрак. Воздух над столицей сделался плотным, почти осязаемым, вобрав в себя аромат остывающего гранита и горьковатый запах речного тумана.
Тишина укутала поместье, словно тяжелое, подбитое мехом покрывало. Она была не пустой, а живой, сотканной из тьмы и пронзительного холода, которые мелкими иглами проникали в самые потаенные уголки комнат, сквозь щели дубовых рам и тяжесть портьер. Изредка по коридорам, подобно бестелесным теням, проходили слуги; их движения были бесшумны, а лица скрыты в сгущающихся сумерках.
В глубине дома время словно замерло, превратившись в густую, прозрачную смолу. На диване, чьи резные ножки тонули в тени, горделиво восседала женщина. Ее неподвижность была сродни статуарной: она не шевелилась, позволяя угасающему свету играть на своих плечах. Волосы ее в цвете заката отливали глубоким, тревожным красным, вспыхивая медными искрами всякий раз, когда последний луч солнца пробивался сквозь стрельчатое окно. Этот свет выхватывал из полумрака лишь изящный изгиб ее шеи и неподвижный взгляд, направленный в пустоту, в то время как остальная зала уже погружалась в сизый бархат ночи. Пылинки, танцующие в закатном столбе света, казались мириадами золотых искр, застывших в вечном движении между светом и тьмой. Глаза напоминали янтари, губы сложились в доброй улыбке.
Рядом с ней сидели две юные леди — одна маленькая, пухлая, словно пирожок или яблоко. Она была живым напоминанием о том, какой должна быть женщина — наполненной соками жизни, спокойной и крепкой. Ее волосы казались нежными, будто она из шатенки стала блондинкой. В голубизне ее глаз притаилось тревожное ожидание, контрастирующее с мягкостью черт.
Сидящая посередине же была её полной противоположностью. Годы и тяжелые роды, следовавшие один за другим в её молодости, выпили из неё все краски. С каждым ребенком она становилась всё прозрачнее, всё тоньше, пока не превратилась в ту самую высокую, костлявую тень, чьи шаги едва слышны в тишине поместья. Илдея вызывала невольное чувство хрупкости; казалось, само её существование поддерживается лишь строгой дисциплиной и бесконечными флаконами с лекарствами. Она привыкла к постоянному ознобу, который не могли прогнать даже тяжелые шали, и к той изматывающей тошноте, что следовала за каждой попыткой съесть чуть больше положенного. Тупая боль в боку, напоминающая о проблемах с желчным, стала её вечной спутницей, заставляя двигаться осторожно, словно внутри неё был запрятан разбитый хрусталь.
На другой стороне сидела девочка, уже начинающая перерастать в девушку. Она была еще угловатой, с тонкими запястьями и пытливым взглядом, в котором сквозило недетское терпение. Она молча наблюдала, как тени-змеи подползают к подолу её платья. В этой комнате, где встретились три возраста и три разные судьбы, царило странное единение. Тишину нарушало лишь мерное дыхание Илдеи, тяжелое и чуть свистящее, да далекий звон посуды где-то в недрах кухни. Закат догорал, и вместе с ним уходила последняя теплота, оставляя женщин в оцепенении перед наступающей ночью.Ее волосы горели словно пламя, в глазах блестели искорки — не то отблески умирающего солнца, не то холодный огонь затаенной воли. Взглянув на обеих по очереди, женщина произнесла голосом, в котором не было места возражениям:
— Завтра у нас будет прием. Вы должны будете представить Роселлу высшему свету.
Слова упали в тишину зала, как тяжелые камни в стоячую воду. В душе Агластии в ответ на этот приказ мгновенно взметнулось и зашумело темное пламя. Мысли о том, что она сама теперь становится частью этого механизма и должна управлять чужой судьбой, пробуждали в ней глухую, болезненную злость. Память услужливо подбросила образ ее собственного замужества — дня, когда ее, словно породистую кобылицу, передали в чужие руки, даже не спросив согласия.
Мысленно юная леди горько усмехнулась: почем ее родителям было знать, вдруг самостоятельно она смогла бы найти кого-то получше? Вдруг за пределами этих душных, пропитанных запахом лекарств и старой пыли стен, существовал мир, где ее ценили бы не за покорность, а за ту жизнь, что текла в ней так ярко?