— Я должна буду следить за ней? — брови Агластии взлетели вверх, а в голосе промелькнула нотка неприкрытого возмущения, которую она не успела подавить.
Мысль о том, что на неё возлагают роль надсмотрщика, жгла её изнутри. Агластия непроизвольно выпрямилась, её пухлые пальцы вцепились в мягкую ткань платья. Она сама чувствовала себя птицей в золоченой клетке, и роль той, кто будет проверять запоры на дверях другой пленницы, казалась ей верхом несправедливости.
В улыбке Илдеи появилось едва заметное напряжение. Это не была улыбка радости — скорее маска, которую она носила столько лет, что та почти приросла к коже. Лицо её по-прежнему сохраняло мягкость и доброту, но в уголках губ залегли глубокие тени, выдававшие очередную волну слабости. Она медленно перевела взгляд с Агластии на Роселлу, и в этом взгляде читалась усталость человека, у которого нет сил на бунт.
Илдея слегка кивнула, и это движение отозвалось в её теле резким уколом боли в боку. Она незаметно прижала локоть к ребрам, стараясь скрыть приступ тошноты, который всегда подступал так некстати. Для неё этот прием был не балом, а очередным полем битвы, где нужно было просто выстоять, не упав в обморок от духоты и запаха тяжелых духов.
— Мы все следим друг за другом, милая, — тихо произнесла Илдея, и её голос прозвучал как шелест сухой травы. — Это единственное, что нам осталось. Ты справишься. Ты молода, и в тебе достаточно жизни, чтобы Роселла чувствовала себя под защитой, а не под стражей.
Агластия промолчала, но «темное пламя» в её душе не угасло. Она понимала, что под защитой Илдея имела в виду нечто совсем иное — круговую поруку, где каждая женщина отвечает за то, чтобы другая не совершила роковой ошибки. Взгляд Роселлы, застывший на них обеих, стал ещё более пронзительным. Девочка словно впитывала каждое слово, каждое движение, осознавая, что завтра её детство окончательно растворится в розовом золоте закатов Рагфелиана, уступив место холодным интригам высшего света.
Однако реальность Рагфелиана быстро остужала этот порыв. Агластия привыкла к тому, что ей в первую очередь нужно думать о себе — это было единственным способом выжить и не превратиться в такую же прозрачную тень, как Илдея. К липкому, привычному страху перед властным свекром, который незримо присутствовал в каждом углу этого дома, внезапно прибавилась робкая, почти детская надежда. Она старалась убедить себя, что ее роль в судьбе Роселлы — не предательство. Она ведь не делает девочке ничего плохого? Всего лишь ведет ее по проторенной тропе, по которой прошли они все.
Агластия бросила короткий взгляд на девочку. В голубизне ее глаз тревожное ожидание сменилось чем-то более острым, почти осязаемым. В этот момент тени в комнате окончательно сомкнулись, оставив лишь три женских силуэта, объединенных общей тайной и общим страхом перед тем, что принесет им завтрашний светский раут. Кальвирна нахмурилась и скрестила руки на груди — жест, в котором сквозило чистое, неразбавленное упрямство. В этой позе, в резком развороте плеч и плотно сжатых губах, она до боли напоминала отца.
— Что такое? — графиня изящно приподняла бровь, и в её голосе прозвучала легкая, почти невесомая насмешка. Она знала этот взгляд.
Девушка подняла глаза на мать. В этот момент, несмотря на свой рост и претензию на взрослость, она напоминала обиженного ребенка, у которого пытаются отобрать любимую игрушку или, в данном случае, свободу действий. Это выражение лица — смесь вызова и детской беззащитности — мгновенно отозвалось в сердце Илдеи.
Волна умиления, теплая и мягкая, согрела измученную недугом душу графини. Что ни говори, она любила свою дочь, пусть и чувствовала порой, что не может совладать с этой стихией. Кальвирна унаследовала тяжелый, гранитный характер Кемстрона, его негибкость и привычку брать свое. Но если Кемстрон уже не был юным мальчиком и со временем научился прислушиваться к жене, находя в её советах тихую гавань, то его дочь была еще неотесанным алмазом.
Илдея мысленно улыбнулась, глядя на нахмуренное лицо дочери. Она представила того беднягу, которому суждено стать мужем этой девчонки. Будущему супругу придется с ней нелегко: Кальвирна не была из тех, кто смиренно вяжет у камина, ожидая мужа с охоты. В ней бродила та же опасная энергия, что и в самом Рагфелиане в часы заката — красивая, но способная опалить любого, кто подойдет слишком близко без должного уважения.