— Ты выглядишь так, будто я прошу тебя выпить яд, а не примерить новое платье, — тише добавила Илдея, протягивая свою тонкую, холодную руку к ладони дочери. — Завтрашний день — это лишь игра. А ты всегда любила побеждать в играх, не так ли?
— Ладно... — недовольно проговорила Кальвирна, и в этом коротком слове слышалось всё её нежелание подчиняться правилам, которые ей еще только предстояло выучить.
Она вышла вслед за Агластией, и как только тяжелая дверь за ними закрылась, тут же бесшумно открылась другая. Взгляд Илдеи, затуманенный усталостью, пересекся с холодным взором вошедшего — в этом столкновении было что-то от вечного противостояния живого дерева и мертвого металла. Однако сегодня в облике Кемстрона прибавилась какая-то мягкая, почти человеческая изможденность. Его волосы были слегка растрепаны, перчатки, надетые с самого утра, уже исчезли, а верхние пуговицы камзола были небрежно расстегнуты.
Он не произнес ни слова приветствия, словно за долгие годы их брака всё уже было сказано. Кемстрон тяжело опустился на диван рядом с женой и протянул ей изящный пузырек из темного стекла, в котором колыхалась вязкая желтая жидкость.
— Твое лекарство.
Алхимические зелья, которыми Илдея поддерживала свое существование, были капризны. Кемстрон видел её физическую немощь в каждом жесте — в том, как медленно она поднималась по лестнице, как дрожали её пальцы, когда её бил очередной озноб. Кровь в ней будто еле теплилась, не успевая согревать ледяные конечности. Её желчный пузырь, как и весь измученный организм, не прощал ошибок. Любая попытка поддаться соблазну и съесть кусочек жирного мяса или масляного пирога заканчивалась часами изнурительной тошноты и острой, скручивающей боли под ребрами, после которой кожа Илдеи приобретала пугающий восковой оттенок.
Он понимал: Илдея не умирает здесь и сейчас, но её запас прочности ничтожно мал. Любая беременность в таком состоянии стала бы для неё непосильным марафоном, а магия, даже самая точная, давала сбои. Кемстрон не доверял эликсирам, предотвращающим зачатие; он слишком боялся, что попытка прервать фатальный процесс обернется для жены роковым кровотечением.
Илдея приняла пузырек холодными пальцами и сделала глоток, поморщившись от травянистой горечи. Вернув пустую склянку, она внимательно посмотрела на мужа.
— Ты задержался сегодня дольше обычного. Как поживает твоя... пассия? Надеюсь, она была к тебе благосклонна?
Кемстрон на мгновение замер, и в его холодном взгляде что-то изменилось. На долю секунды его лицо утратило привычную маску суровости: он мечтательно задумался, и в глубине его глаз промелькнул отблеск того живого, хищного огня, которому не было места в этой стерильной, пропахшей лекарствами комнате. Он вспомнил жар другого тела, шелк чужих волос и ту жадную страсть, которую испытывал в объятиях своей постоянной любовницы — женщины, чье имя они оба предпочитали не называть вслух.
— Она была... очаровательна, — ровным, но чуть более низким голосом ответил он.
Илдея лишь понимающе кивнула. В их отношениях давно не было места ревности. Между ними царило то редкое взаимопонимание, которого так не хватало родителям Агластии, вечно делившим власть и изводившим друг друга взаимными упреками. Здесь же всё было иначе. Уважение заменяло им страсть, а честность — клятвы в любви, которой никогда и не было. Илдея сама предпочитала, чтобы он находил выход своим желаниям на стороне, не превращая их общую спальню в место пыток или неоправданного риска.
Она ценила его за то, что он был её опорой в этом шатком мире, а он ценил её острый ум и ту тихую силу, с которой она управляла домом, несмотря на немощь. Они были союзниками, скованными не только общим прошлым и детьми, но и глубоким взаимным приятием.Он придвинулся ближе и помог ей поправить тяжелую шаль на плечах — бережно, почтительно, как опекун, который боится сломать хрупкий фарфор, едва справляющийся с повседневной жизнью.
Кемстрон осторожно взял её за руку — пальцы его были теплыми, а её — холодными, как лед. Это не был жест желания, это был жест соратника, проверяющего, не погасло ли пламя в лампаде.
— Завтра будет тяжелый день, — тихо сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. Я прослежу, чтобы слуги приготовили тебе ванну с солью».
Давай перепишем этот момент полностью, сосредоточившись на внезапной смене атмосферы: от сонной тишины к лихорадочному шепоту и дерзкому плану.
Агластия с Кальвирной шли по бесконечному коридору, где гулкое эхо их шагов тонуло в тяжелых ворсовых коврах. Сизые сумерки уже окончательно вытеснили золото заката, и в нишах между статуями затаился густой, непроницаемый мрак. Агластия шла молча, всё еще чувствуя на губах горечь увиденной в зале сцены — этого странного союза лекарств, измен и холодного уважения.