Поначалу я воспринимал его как часть пейзажа. Знаете, как бывает: шагаешь поутру привычным маршрутом, каждая трещинка на асфальте уже давно глаза намозолила, всё так привычно, знакомо. Уже начинаешь приветственно кивать старичку, с маршрутом которого постоянно пересекаешься, когда он выгуливает своего пуделька-квартерона. А у серьёзной конторы, значит, мужик с пульверизатором красит основание забора, и ты привычно забираешь на два шага левее, чтобы случайным порывом ветра тебе краску на брюки не нанесло.
Рослый мужик в потёртой спецовке, ничего особенного. За ним тенью следует ещё один, тоже в спецовке, вида субтильного, с лицом тоскливым. Его обязанность — передвигать генератор и подтягивать шланг да провод по мере продвижения здоровяка с пульверизатором. Провод змеится в коробку пропускного пункта. Пульверизатор шипит. Рядовая картинка, присмотрелся раз, другой — и больше уже не обращаешь внимания.
Однажды выдалось промозглое утро, целиком состоящее из серости, стылого ветра и микроскопической мороси. Я семенил своим маршрутом, ёжась под зонтиком, и вовсе не был склонен смотреть по сторонам. Только на звук пульверизатора оглянулся.
Хмыкнул про себя: что за глупость — красить под дождём?
И ещё поразило меня безмятежное лицо рослого мужика. Ни сырость, ни ветер его, казалось, ничуть не тревожили, он будто бы наслаждался своим очевидно бессмысленным занятием.
Вот тогда я впервые по-настоящему присмотрелся к нему, и по прошествии очередного двух- или трёхнедельного срока ждал уже: когда он появится? Каждое утро поднимал глаза, приближаясь к серьёзной конторе, щурился (я скверно вижу, а очки надеваю только за рабочим столом) и всматривался вдаль: ну что, он уже взялся за дело?
И дождался. День опять был дождливый (конец октября!), и субтильная тень была вдвойне несчастна, а мужик с пульверизатором — спокоен и умиротворён…
Новый слой краски, разумеется, начал обретать облупленный вид уже к обеду.
Ещё две или три недели — и мужик опять вышел со своим пульверизатором красить забор.
Поначалу всё это будило во мне обычные обывательские размышления о растрате бюджетных средств, о кафкианском безумии системы — в общем, забавляло, не больше. Но лицо мужика как-то слишком уж диссонировало со всеми обычными мыслями, которые могли прийти в голову. Я, кстати, несколько раз замечал его и без пульверизатора. Теперь-то мимо серьёзной конторы ходил с широко открытыми глазами — и видел, как он ходит по территории, внимательным взглядом хозработника оценивая состояние коммуникаций, бордюров, крыльца; как разговаривает по телефону с кем-то, кого называет «слышь, ты это…» (довольно, впрочем, дружелюбным, может быть, даже нежным голосом); как он курит и травит анекдоты с подручными тенями. Одна из теней была мной как-то замечена во время одного из их перекуров при совершении классического рыбацкого жеста.
Однако, чем бы ни занимался мастер пульверизатора, он обязательно находил минуту, чтобы пройтись вдоль забора и придирчиво осмотреть его основание. И лицо его становилось каким-то особенным, что-то в нём появлялось неожиданное, непознаваемое, что-то будто бы издалека, из краёв, о которых я ничего не знал…
Ну, будто бы он слышал зов из неведомой земли…
В общем, вдруг неважны становились ему рыбацкие успехи неизменного спутника-тени и переживания Слышь-ты-этой (или Слышь-ты-этого?). Оставался на свете один-единственный вызов, на который нужно ответить…
Нет, до сих пор не могу найти слов, чтобы описать это выражение!
Но именно всматриваясь в него, я понял однажды, что всё не так просто, как мне представлялось вначале.
Когда же меня осенило? Наверное, когда я увидел его с пульверизатором под снегом. Снег был мелкий, но даже он не оставлял краске ни малейшего шанса задержаться на старых слоях. Именно вид крашеных снежинок отомкнул какой-то запор в моей голове, и я вдруг ясно понял, что мужик с пульверизатором — не обычный человек. То есть в обыденных категориях не осмыслить ни его, ни его вечное занятие.
Постепенно, перебирая в голове фантастические образы, знакомые по старым книгам и уже изрядно подзабытые с юных лет, я вспомнил Сизифа — и всё встало на свои места. Ясно представились мне и беспросветные века в царстве мёртвых, и суета на Олимпе, когда Гадес подал заявку на внеплановую нить судьбы, и недовольно лицо мойры Лахесис, когда Гермес принёс ей лишний мешок пряжи с привязанной к нему навощённой дощечкой, на которой было начертано «Прядение нити одобряю. Зевес».
А вот новая жизнь Сизифа до тех пор, пока он не устроился завхозом в серьёзную контору, не представилась. Потому что не важна она. Должно быть, с колыбели испытывал новоявленный Сизиф смутное томление, и сквозь гам школьной столовой мерещился ему таинственный зов, который вёл к железному забору на каменном основании. И даже соединяя судьбу со Слышь-ты-этой, в звуках марша Мендельсона и в голосе тёщи слышал он шипение верного пульверизатора.