Но нет, неважно, неважно!
А важно лишь то, что однажды новопрядённая судьба Сизифа соединилась с судьбами умных голов, которые отвечали, среди прочего, за внешний вид серьёзной конторы. Которые вручили ему пульверизатор и дали карт-бланш: «Крась хоть до второго Пришествия».
И стал он красить. В любую погоду, с раннего утра. Настойчиво и неуклонно, с неизменной туманной улыбкой. Обычно я видел его снова, проходя мимо во время обеденного перерыва — пока тень-помощник сматывала шланги и провода, он просто стоял и смотрел по сторонам. На всё вокруг: на облака, на птиц, на ветви деревьев, что покачивались перед окнами серьёзной конторы, на прохожих — и на меня в том числе. На всё, что угодно, кроме свежеокрашенного основания железного забора.
И на лице его была написано глубокое душевное спокойствие.
Честно сказать, я ему порой завидовал.
Нет, я прекрасно понимаю: любая зависть человека, обременённого кабинетной работой, к тому, кто трудится руками, да ещё «на свежем воздухе», нелепа и фальшива. Можно сколько угодно ненавидеть пресловутое перекладывание бумаг, а сменить белый воротничок на робу по своей воле решится разве что один на миллион — и тот заслуженно прослывёт сумасшедшим.
И правильно, потому что при нашем климате работа «на свежем воздухе» приносит мужчине только три вещи, и все на «-ит»: гастрит, простатит и радикулит. Завидовать нечему.
Просто слишком больших нервов стоит кабинетная работа. Любая из перекладываемых бумажек, даже если её между рождением из чрева принтера и погребением в пасти бумагорезательной машины подержат в руках не больше трёх человек, требует такой ответственности, словно от неё зависят судьбы миллионов.
Подковёрные интриги, неизбежные в любом скоплении двуногих, не утомлённых физическим трудом, стоят натруженных мышц.
Хондроз и гемморой, в сущности, не так уж выгодно отличаются от простатита и радикулита.
А гастрит вообще не различает видов работы.
Так что, сколь ни фальшива сама зависть, некоторые реальные основания для неё есть.
И потому — да, я завидовал новоявленному Сизифу. Нечасто, ненадолго. Но всё же…
***
Кризис наступил, когда город захлестнула стихия благоустройства.
Перекладывались тротуары, сносились устаревшие заборы и ларьки, вырастали новые фонтаны и диковатые архитектурные композиции…
А каменное основание железной изгороди, окружавшей серьёзную контору, какие-то умные головы решили обшить стальными листами.
Сизиф, наблюдавший, как рабочие сгружают листы миллиметровки, был бледен. Пальцы его нервно бегали по рукояти верного пульверизатора.
—А мне дальше как быть? — спрашивал он. — Я что, теперь не нужен?
—Не бойся! — ободряли его умные головы. — Работа всегда найдётся! У нас, вон, краны на третьем этаже текут. Окно на втором не открывается. На первом две двери не закрываются. На лестнице, опять же…
—Но покраска-то? — горестно восклицал Сизиф, прижимая верный пульверизатор к груди. — Это же… Это внешний вид, и благообразие, и опрятность…
—Вот насчёт опрятности — не надо, — намекали умные головы, ковыряя носками ботинок охотно осыпающиеся блёклые слои мерзкой розовато-пурпуровато-мертвенной краски.
Однако умные головы понапрасну пугали Сизифа. Такая надёжная, проверенная, практически вечная статья бюджета как покраска забора им и самим была дорога. Насладившись сизифовым страхом, умные головы сжалились:
—Не дрейфь! Стальную обшивку тоже можно красить.
—Так она ж не это… Не того она, — вздыхал Сизиф. — Надолго краска-то ляжет…
—Хех! — усмехнулись умные головы. — Ты только обожди чуток, а как сталь ржавчиной возьмётся — тогда и того…
На губах Сизифа забрезжила робкая улыбка.
—Думаете? — спросил он с надеждой.
—Знаем! — заверили умные головы. — Ржавчина так проступать будет — залюбуешься, крась — не хочу. К слову, как раз на ближайшие дни дожди обещают…
Прогнозы не обманули, короба из миллиметровки клепались над каменным основанием забора под сплошными дождями. Мохнатые разводы ржавчины буквально на глазах захватывали гладкую стальную поверхность. Рабочие ещё не замкнули периметр, а Сизиф уже приступил к пробной покраске. Его лучшие надежды оправдались: ржавчина изумительно справлялась со своей задачей и не давала краске ни единого шанса. Основание забора приобрело отвратительно болезненный вид.