Море, что отступало назад, высвобождая место для состязания, подползло поближе мягкой волной и оставило у босых ног старца и хвостов Лалы мелкие ракушки и пузатые звезды.
– Славная вышла битва, – довольно крякнул Протей. Подцепил пальцами ноги жемчужину, он отбросил обратно в воду. – Спрашивай, чего хотела узнать.
Лала все рассказала. О том, как нашла, выходила, приручилась…
– Ты сделала ошибку, сохранив ему жизнь, – проворчал старец. Будто она сама этого уже не поняла! – Вот, смотри… – Протей покопался в складках хитона и вытащил на свет небольшой ключ. – Нашел на дне... Кажется, он тебе пригодится.
Лала спрятала неожиданный подарок на груди, прикрепив бечёвкой кожаного жилета.
– Повелитель не пожалел для тебя проклятий, – продолжил Протей, – и теперь любой твой выбор станет разрушением. Зато появится шанс все изменить.
Ответ старца не обнадежил, зато освободил Лалу от последних сомнений. Если потерь не избежать, зачем таиться и сдерживаться? Пора прислушаться к своим собственным желаниям.
А Лале хотелось испечь с Элаем хлеб.
Мальчишкой он прибегал на царские кухни, привлеченный запахом сдобы, и видел, как рабы месили тесто, и повара выпекали хлеб. Белый – для хозяйского стола. Серый – для воинов, черный – чтобы раздать бедноте в первый день новой луны.
– Сейчас я бы порадовался самой простой лепешке. Темной, как грозовое небо, – усмехался Элай.
На окраине города стояла мельница, ее жернова оказались еще целыми.
В полях как раз созрели мелкие зерна одичавших пшеницы и ячменя. Мука вышла грубого помола, с частичками шелухи, но Элай настаивал, что из нее можно сделать лепешки. Лала приготовила большую бадью, чтобы месить тесто.
И задумала для себя особое превращение.
Еще до расцвета она забралась в гору к тому месту, где тоже стоял храм Лирне – богине утра. Жрицы высаживали у входа особое растение – застенчивую фиалку, цветки которой открывались на заре, и нежные лепестки опадали уже к полудню. Фиалку считали растением Лирны и вплетали в венки невесты в день свадьбы.
Храм избежал ярости чудовища, потому что находился на высоком склоне, и фиалка разрослась, заняв почти всю лужайку.
Лале нужны были еще нераспустившиеся бутоны. Много. Две полные горсти.
Она едва успела наполнить мешочек из плотной ткани, как утро уже расстелило по морю глянцевую скатерть, приглашая к первому завтраку облака.
До жары еще долго, а с висков Лалы, по шее и ложбинке меж грудей текли ручьи пота. Подъем вышел сложным – по каменистому пути не пройдешь на трех хвостах, если только вскарабкаешься почти ползком. Не отдохнув, она осталась на коленях и задыхаясь от усталости, собирала нежные бутоны. В какой-то миг боль во всем теле переросла в раздражение, совсем чуть-чуть – и вспыхнет злоба. В зелени травы уже заметались голубые огоньки. Высыпать бы весь сбор на землю, растоптать! А лучше оставить солнечным лучам – цветки пожухнут, не раскрывшись. Спуститься вниз и найти человека, пока внутри пылает холодный огонь…
Над горизонтом поднимался тонкий диск солнца. Приветствуя светило, запели птицы. Летучие рыбы выпрыгивали из волн в безмолвном танце. Умиротворяющая красота утра усмирила злобу Лалы, возвращая надежду, что задуманное получится.
К ночи особый напиток был готов, Лала выпила его и проснулась на следующий день в своем прежнем теле. Ненадолго. До тех пор, пока солнце достигнет зенита – сколько времени отведено цветению застенчивой фиалки.
Целых полдня Лала могла провести с человеком, не таясь и не думая постоянно о своих хвостах. Чувствуя себя изящной и с легкой поступью. Прекрасной. Какой однажды была.
Слепой мужчина прислушался к ее движениям:
– Сегодня ты одета иначе. В одежду без тяжелых складок и не такую длинную.
Элай поворачивал к Лале лицо и смотрел своими незрячими глазами, не мигая. Молчал больше обычного. А Лала терялась от пристального взгляда, представляя, что мужчина ее видит и наслаждается ее красотой.
Лохань была узкой и длинной, но руки Лалы и Элая часто соприкасались, пока они вдвоем месили тесто. И каждый раз Лала едва сдерживалась, чтобы не задрожать всем телом.
Они были болезненно приятными – эти легкие прикосновения. На миг. Как бы невзначай.
Один раз Элай задержал ее ладонь в своей, пальцы скользили и переплетались. Вода, клейкое месиво, огрубевшая обветренная кожа, легкое пожатие и драгоценное тепло крекой руки. Столько разных прикосновений…
Лала потом прислоняла ладони к щекам и груди, пытаясь сохранить, что чувствовала, в своем теле.