У прохода в город Лала обернулась.
Море налилось изумрудно-голубым, быстро становясь аквамариновым. На гребнях волн заискрились белые лезвия. Владыка вод любил скользить по ним как по льду. Впрягая шестерку гипокампов* в колесницу из перламутровой раковины, он объезжал свои владения. Изредка он появлялся около острова. И если заставал Лалу на побережье, острый трезубец Владыки устремлялся к небу, вырезал в облаках дыру, чтобы сквозь нее пролилась струя жирного света, обмывая золотом бога и его свиту. Чтобы на него было больно смотреть – как сейчас.
Владыка любил устраивать красочные представления своего могущества и величия. Они выводили Лалу из себя. Напоминали о том времени, когда она с радостью смотрела в зеркала и ровную гладь прудов, улыбаясь своему отражению. Когда мечтала о любви и детях, и об уютном доме, уверенная, что именно ей обещано богами счастье.
Пока Лала, нахмурившись, засмотрелась на море, Верту прикусила голую пятку мужчины. Дернув хвостом, Лала отшвырнула собаку прочь и зашагала к проходу в горах. Руки висевшего на ее плече человека стегали спину тяжелыми плетьми, волосы и щетина на его лице царапали предплечье. Непослушная Верту пристроилась сзади и все подпрыгивала, пытаясь вцепиться в едва живого мужчину.
Ночью, разогнав по пещерам неприкаянные души, пошел дождь. Вместо того чтобы вернуться ко сну, Лала поднялась и проверила человека. Тот был еще жив. Но не пришел в себя. В его подсохшую за день одежду впивались мелкие капли. Лала перенесла мужчину под навес.
К утру, загасив последние звезды, разыгрался ветер. Зашелестел старой листвой и мусором в углах, завыл среди развалин. Лала встала и оттащила человека поближе к стене, где не хозяйничал сквозняк. Мужчина не очнулся от неосторожного с ним обращения. Но был жив. И дышал глубже и более заметно.
Несколько часов спустя, закончив умываться и расчесывать волосы, Лала вспомнила, что безветренная стена сильно разогревается в середине дня, и переместила человека в тень.
В обед она его раздела.
Чтобы постирать. И посмотреть.
Перепачканную хламиду… На идеальное мужское тело…
Зачем портить скорый обед запахами грязи?
Почему не полюбоваться на то, что вскоре украсит ее стол?
***
– Он до сих пор жив, – сообщила Лала появившейся из моря Нга.
Черепаха загребала по песку широкими лапами и коротким хвостом – морковкой оставляла за собой тонкий змеиный след.
– Я пообещала отдать его утром псам, но передумала. Ни к чему. Совсем разбаловались, забыв, что такое преследовать добычу на четырех лапах. Нажрали себе толстые пуза.
Лала кивнула на взмыленных псов, носившихся по дальнему пляжу. Она привязала к их хвостам по крабу.
– Что толку загрызть его сейчас? Еда без привкуса страха и отчаяния очень пресная, такую проглотишь, только если давно ничего не ел. А я не голодна, – оправдывалась она перед молчаливой собеседницей.
Другой у Лалы не бывало. Только Нга, которая возвращалась на остров каждый год, рыла в песке восточного пляжа нору и откладывала в нее тридцать яиц. А потом оставалась поблизости, выбираясь на закате из воды, чтобы проверить кладку. И так тридцать дней, пока не вылупятся черепашата.
– Вот очнется. Испугается меня, тогда я его и растерзаю, – продолжила Лала. – А не очнется к утру, отдам псам.
Но на следующий день все повторилось: невыполненное обещание, обиженные собаки, мечущиеся по пляжу, разговор с молчаливой Нга. Черепаха уже успела вырыть глубокую яму и оставить в ней первые яйца, покрытые кожистой скорлупой.
Перед тем, как прийти на пляж, Лала снова раздела мужчину.
Постирать.
Посмотреть.
Пока она таскала человека туда-сюда, его хитон запылился.
А ей нравилось разглядывать свою находку.
Это было еще одно давно забытое чувство: смотреть на что-то с удовольствием.
Ссадины и синяки исчезали с идеального тела очень быстро. На левом плече белел старый ножевой шрам. На правой голени – еще один, только неровный. При всей изящности пропорций, судя по огрубевшей коже ладоней, мужчина умел владеть оружием. И участвовал в сражениях. Наверное.
Лучше всего Лала изучила его лицо – настолько, что смогла бы нарисовать его на песке для Нга. Ровные брови, опускающиеся на концах, нос без горбинки, с аккуратными крыльями, словно выточенный из мрамора искусным скульптором. Губы, которые больше не отливали синевой, а приобрели бежевый цвет. Прикрытые глаза имели миндалевидную форму.