Попытка, конечно, не увенчалась бы успехом, но души очень цепляются за мир живых и не хотят идти на последний суд. Наверное боятся. Они могут быть скрытны друг от друга и даже от меня, а там скрыться уже не получится…
– Мы были правы, – говорит Кассий, ему не нравится сбивчивость его друга, не нравится и то, что тот так резко затихает. – Мы были правы. Рим должен быть свободен. Властвовать на оружии, на крови и подкупе… нет, не такого мы хотели для Рима.
– А чего мы хотели? – тихо отзывается Марк, отворачиваясь от меня. Если честно, то даже как-то обидно. Я – единственный страж, последний, кто соединяет мир живых с миром посмертия, а он так легко отворачивается! Даже Кассий косится на меня всё время, нервничает. А этот?! – Не говори мне о справедливости и о свободе, не говори мне о республике…ты сам знаешь, чем стал наш сенат. Ты знаешь, что наши сенаторы погрязли в ещё большем разврате, стяжательстве и интригах. Они сделали это множеством змеиных голов, но тело у этой змеи одно – сенат.
Человек может убить человека. Но человек не может себя простить, если он, конечно, всё ещё человек.
– Ты заблуждаешься, – Кассий качает головой и в его уже мёртвых глаза проскакивает нехороший огонёк. Именно такой огонёк всегда есть в глазах тех, кто не видит иного мнения, не может его увидеть. Свободолюбивый республиканец, не жалевший никого в своих стихах…как он упивался собственной едкостью и бесстрашием! – Все они дурны, противны и пропахли трусостью. Но все они представляют собой народ. Их много, и народ может видеть их лица. Они могут меняться, Марк! Твои предки…
– Вот не надо и слова о них! – кажется, Марк слышит про предков далеко не в первый раз, – не надо про род Юниев!
– Ты печатал портрет своего предка на монетах, – замечает Кассий, – на стене твоего дома было его имя. Он убил последнего царя. Ты убил последнего тирана! В тебе его кровь. Ты гордился ею что изменилось?
Молчание. Я смотрю то на одного, то на другого. Нам некуда торопится. Время замирает после смерти, в посмертии его нет – есть лишь полное и бесконечное ничто, поэтому я не тороплю их, к тому же, стоять на посту скучно, и я всегда с удовольствием разбавляю свои бесконечные дежурства.
– Ничего не изменилось, – сквозь зубы цедит Марк, – мой предок целовал землю и звал её матерью. Я целовал стены Рима и звал их домом.
– Но теперь ты отрекаешься от своего предка.
– Я всё же не он.
– Конечно, – я влезаю в разговор, потому что чувство такта уходит вместе со временем, остаётся за чертой, – ведь твой предок убил царя в восстании, которое поднял открыто, а не на ступенях, безоружного.
Он поднимает на меня злой взгляд, а взгляд Кассия становится ехидным, он торопится заступиться:
– Какая разница как умрёт тиран, если он умрёт?
Но Марк молчит, лишь смотрит с гневом и отчаянием. Его самого гнетёт эта мысль, но он боится сказать Кассию, что разница есть.
Впрочем нет, не Кассию даже, а себе. Сказать – это признать. Молчание же надежный щит.
– Никакой, – мне и правда нет никакой разницы, врата тиранов расположены в другой части мира, у чёрной и гладкой, словно из зеркала отлитой скалы, из которой под плохое настроение земли льётся лава. Там ветра и бесприют. А ещё там другой страж. И вот это важнее для меня.
Кассий смотрит победно.
– Я сделала ему одолжение, – Марк снова срывается. Не на меня, не на Кассия, а на себя самого. Он не прощает себя и сейчас, потому что в нём совсем другая суть. Не знаю, может быть ему говорили и вбивали другое, может быть убеждали и он убедил себя следом за чужой верой, что именно ему суждено занести нож и сделать удар…пусть не первый, но значимый, ведь он – ближайший соратник.
Но убеждения проходят со смертью, если они ненастоящие. Сомнения становятся острее за чертою жизни и вот оно – молчание! Красноречивое молчание и резкие, но тут же тухнущие выпады. Не со мной он ведёт диалог, и не с Кассием, а с тем, кого ударил ножом и с тем, кто взглянул на него в последний раз, не веря, всё ещё не веря!
Потому что человеку трудно встретить предательство. Подталкивать к нему, плести интриги – это легко и даже приятно, так ты ощущаешь себя всемогущим, но когда предают тебя – ты ненавидишь мир, он чернеет и теряет всякий смысл, ведь если предают даже близкие, даже соратники, которых ты вроде бы и сам возносил, и всё дал, но что-то упустил!