— А он случайно не рассчитывает обратить наших детей в свою веру?
— Нет, мы говорили об этом, он дал мне обещание.
— Стало быть, ты ему доверяешь.
— Я верю в его разумность. Если он попытается сбивать с толку наших сыновей, его мигом прогонят из селения, так чего ради ему делать подобные глупости?
— Твоих и моих детей он трогать не осмелится, это верно. Но наших сельских ребятишек он захочет обратить.
— Нет, я взял с него слово и насчет них.
— Тогда кого же он намерен превращать в протестантов?
— Да не знаю, вероятно, детей каких-нибудь торговцев, из православных кого-нибудь… А еще ведь есть еврей Иаков с семейством.
— Если ему удастся обратить в свою веру моего портного, это будет подвиг… Но не уверен, что это придется по вкусу буне Бутросу: в его глазах еврей стоит больше, чем еретик!
Кюре все утро пробыл здесь, потом, часом раньше, ушел, распрощавшись с шейхом и со всеми собравшимися. Но вот он появился снова, видно, кто-то ему сообщил, что в овчарню забрался волк, ну, он и прибежал. Он уселся на свое прежнее место и стал без зазрения совести разглядывать пастора и его нелепую шляпу.
— Право же, — продолжал Саид-бей, — у меня нет впечатления, что преподобный намерен здесь миссионерствовать.
— Ах так? Хорошо, — пробормотал шейх, впервые начиная удивляться.
— Он только хочет, чтобы мы отнеслись к нему без предубеждения, и не станет делать ничего такого, что могло бы нас обеспокоить.
Шейх наклонился к собеседнику еще ближе:
— А может, это шпион?
— Я тоже об этом подумал. Но мы у себя в Сахлейне не храним султанских секретов. Не станет же он, в самом деле, строчить своему консулу донесения о том, что корова Халима принесла двойню!
Тут оба приятеля придушенно захихикали, прерывистыми толчками выпуская воздух из горла, но, как приличествует скорбящим, горестно сжимая губы и напрягая челюсти, пока в гортани не засвербило. Их взгляды встретились с глазами пастора, и он послал им почтительную улыбку, на которую они отвечали приветливыми кивками.
Когда час спустя Саид-бей поднялся, чтобы удалиться, шейх сказал ему:
— Планы пастора, по-моему, недурны. Я подумаю. Сегодня вторник… если он навестит меня в пятницу утром, я дам ему ответ.
— Не обременяй себя, шейх, если угодно, я скажу ему, чтобы он пришел намного позже.
— Да не стоит, в четверг вечером я приму решение и на следующий день без всяких затруднений ему о нем сообщу.
Когда шейх вернулся, проводив важных гостей до крыльца, кюре тотчас занял свое почетное место с ним рядом.
— Английский пастор у нас в селении! Как гласит пословица, век живи — век дивись! Надо мне будет прийти сюда со святой водой, очистить замок, пока новые беды не нагрянули.
— Погоди, буна, не разбазаривай свою воду. Пастор посетит меня в пятницу, вот тогда и приходи в добрый час со своим пучком иссопа, так оно лучше, чем два раза беспокоиться!
— Был сегодня и через три дня явится снова?!
— Да, по-видимому, климат селения ему по душе.
Кюре демонстративно засопел.
— Разве к нашему воздуху подмешана сера?
— Ты не прав, буна, он, похоже, святой человек.
— И чего ради он сюда заявился, этот святой?
— Выразить соболезнование, как все!
— А зачем он снова придет, в пятницу? Опять с соболезнованиями? Он предвидит еще одну кончину? Уж не мою ли?
— Боже упаси! Этот человек хочет открыть школу в Сахлейне…
— Знаю.
— И он просто пришел, чтобы предложить мне отправить туда моего сына.
— Всего-навсего! И каков же был ответ нашего шейха?
— Я сказал, что подумаю до вечера четверга. А в пятницу дам ответ.
— Почему именно в четверг вечером?
До сих пор шейх улыбался с легкой насмешкой, ему нравилось поддразнивать кюре. Но внезапно лицо его посуровело.
— Я тебе все объясню, буна, чтобы ты меня после не упрекал, что я застал тебя врасплох. Если в четверг до захода солнца твой патриарх все еще не подоспеет выразить мне соболезнования, я отправлю сына к англичанину в его школу.
Прошло уже добрых четырнадцать лет с того дня — дня рождения Таниоса, — когда прелат посещал наше селение. Он взял сторону шейхини и держался ее до конца, возможно, потому, что считал себя ответственным за этот злополучный брак и злился на шейха, что поставил его в такое затруднительное положение. Он показал себя в этой распре таким ярым, таким бесчувственным в отношении страданий, причиненных жителям селения набегом людей из Великого Загорья, что они безо всякого почтения к высокому рангу и седой бороде наградили его тем же прозвищем, каким припечатали незадачливую шейхиню, — «саранчовый патриарх»: тогда-то он и заявил, что ноги его в Кфарийабде больше не будет.