Там без особого труда примирились с такой утратой. Стало хорошим тоном говорить, что без него легко обойтись, как на празднике Святого Креста, так и при обряде конфирмации, когда пощечина прелата должна надолго оставить на лице подростка памятный след: в исполнении буны Бутроса она выглядела достаточно лихо. Тем не менее сие подобие отлучения тяжким грузом ложилось на души верующих: всякий раз, когда наступали чья-либо кончина, опасный недуг либо неурожай — те житейские невзгоды, что побуждают спрашивать: «Чем мы прогневили Небеса?» — в памяти оживала ссора с патриархом, будто ржавый нож поворачивали в старой ране. Не пришло ли время покончить с этим? Разве поминки — не самый подходящий повод для примирения?
Во время похорон шейхини в Великом Загорье прелат, руководивший церемонией, над раскрытой могилой нашел слова утешения для каждого из членов семьи. За исключением шейха. А ведь тот позабыл обиды, свои и всего селения, он присоединился к ним в час печали; и как-никак он был супругом покойной.
Вышло тем оскорбительнее, что все семейство умершей и важные лица Кфарийабды стали свидетелями этой демонстрации пренебрежения. Шейх тотчас отправился к сторожу патриаршьего храма и объявил ему тоном чуть ли не угрозы, что намерен устроить в замке три поминальных дня и ожидает, что саийидна (его святейшество) патриарх соблаговолит прибыть, если же нет…
Весь первый день напролет, пока посетители чередой проходили перед ним, шейх только и делал, что втайне спрашивал себя: «Приедет или нет?» Он и кюре на другой лад повторил ту же смутную угрозу:
— Если твой патриарх не явится, смотри, даже и не думай корить меня за то, что я тогда сделаю.
Буна Бутрос два дня не показывался в селении. То была попытка испытать последний шанс, но его миссия ни к чему не привела. Возвратясь, он объявил, что саийидна отправился в поездку по селениям Великого Загорья и ему не удалось встретиться с ним. Столь же вероятно было, что они все-таки повидались, но кюре не смог уломать патриарха. Как бы то ни было, в четверг вечером, когда шейх, окруженный последними гостями, покидал поминальную залу, никакая митра на горизонте не маячила.
В ту ночь кюре не спалось. После двух дней напрасной тряски на спине у мула он был смертельно разбит, но даже такая усталость не утихомирила его тревог.
— И к тому же, — жаловался он хурийе, — когда имеешь дело с мулом, он понимает, куда идет, прямиком к пропасти не побежит. А эти двое, шейх и патриарх, несут на своих спинах всех христиан и с такой ношей, как козлы, норовят сшибиться лбами.
— Ступай в церковь и помолись, — сказала ему жена. — Если Господь смилостивится над нами, завтра он ниспошлет нам парочку мулов: одного владеть замком, а другого — в патриархию.
ПРОИСШЕСТВИЕ IV
ШКОЛА АНГЛИЙСКОГО ПАСТОРА
В ответ на Ваше письмо я счастлив подтвердить, что среди самых первых учеников Сахлейнской школы имелся вышеназванный Таниос Гериос, уроженец Кфарийабды.
Основатель нашего учебного заведения преподобный Джереми Столтон обосновался в Предгорье вместе с супругой в начале 1830-х.
В нашей библиотеке остался небольшой ларчик, в котором сохранен его архив, в частности, многолетние подневные записи вместе с отдельными заметками и письмами. Если Вам угодно ознакомиться с ними, Вы будете у нас желанным гостем, но, разумеется, Вы должны понять, что не может быть и речи о выносе этих бумаг за пределы школы.
Молитве буны Бутроса не хватило благочестивого рвения, ибо назавтра, войдя в Залу с колоннами, предшествуемый своей всклокоченной бородой, он убедился, что шейх все еще там, его одеяние не превратилось в сбрую, его уши не торчат так, что надо делать дыры в колпаке, а челюсти и губы под сенью седоватых усов нисколько не удлинились…
Похоже, он встал очень рано, а то и вовсе глаз не сомкнул, томимый собственными тревогами. Возле него уже толпились Гериос и несколько поселян. Кюре брюзгливо поприветствовал собравшихся и уселся у самого входа.
— Буна Бутрос, — с благодушной игривостью чуть ли не закричал ему шейх, — иди-ка скорее сюда, сядь рядом со мной, невелика беда, если мы с тобой вместе примем его.