Их беседа началась как детская загадка на уроке закона Божьего.
— Если бы ты был рыцарем Спасителя нашего и внезапно оказался пленником в жилище Сатаны, что бы ты сделал?
— Я бы постарался бежать, но сначала бы все там разрушил, камня на камне бы не оставил!
— Воистину прекрасный ответ, достойный настоящего рыцаря.
— И я бы истребил Сатану со всеми чадами его!
— Не стоит чрезмерно обольщаться, шейх Раад, убить Сатану не дано ни одному смертному. Однако можно внести разлад в его обиталище, подобно тому как он вносит хаос в наши дома. Но твое рвение мне по душе, я вижу, что могу положиться на тебя, и уповаю, что вера и прирожденное благородство вдохновят тебя в твоих действиях так же, как только что — в речах.
Взяв мальчика за обе руки, прелат прикрыл глаза и забормотал длинную молитву. Раад не понял в ней ни слова, но ему показалось, будто ноздрей его коснулся запах ладана. Комната была без окон, и в ней царили потемки, лишь от седой бороды патриарха исходил слабый свет.
— Ты в жилище Сатаны!
Юный шейх впал в замешательство. Изрядно напуганный, стал озираться.
— Я говорю не о доме твоего деда.
— Стало быть, замок?..
— Речь также и не о доме твоего отца, да простит его Господь. Я говорю об английской школе, этом очаге ереси и разврата. Каждое утро ты входишь в обиталище Сатаны и сам того не сознаешь.
Лик его был суров, как надгробный камень. Но мало-помалу на нем прорезалась усмешка.
— Однако и они тоже не ведают, кто ты. Они мнят, что имеют дело просто с шейхом Раадом, сыном шейха Франсиса; им невдомек, что в тебе сокрыт карающий рыцарь.
Когда несколько дней спустя Раад вернулся в селение и они с Таниосом, как обычно, шли кратчайшей дорогой через сосновый лес, Таниос заметил, что на подбородке юного шейха пробивается первая растительность и взгляд какой-то новый, чужой.
Занятия в школе преподобного Столтона проводились в самом старинном крыле здания, в «кабу», состоящем из двух примерно одинаковых продолговатых зал со сводчатыми потолками, несколько темноватых для учебных комнат. Со временем к ним будут присоединены другие залы, но в эпоху Таниоса там было не больше трех десятков учеников, так что вся школа сводилась к двум комнатам и третьей вспомогательной, где стоял письменный стол пастора и хранились его книги. На втором этаже располагались его личные апартаменты. Дом не был просторным, но производил впечатление добротности и уюта со своей черепичной, безукоризненно пирамидальной кровлей, своими симметричными балконами, окнами в тонких овальных переплетах и стенами, увитыми плющом. К тому же он располагался на пологом холме, где ученики могли играть на перемене и где позже, когда учеников наберется добрая тысяча, из самых что ни на есть похвальных соображений будут возведены новые, увы, уже не столь кокетливые постройки. Но то уже будет совсем другая история…
Часть этой площадки прибрала к рукам жена пастора, там она предавалась единственной страсти своей жизни — садоводству. У нее был небольшой огородик, а также цветочные клумбы — нарциссы, анютины глазки, целые заросли лаванды и прямоугольник, занятый розами. Ученики никогда не забредали в этот уголок: супруга пастора даже заборчик собственноручно установила, просто стенку из камней, положенных друг на друга, но они образовали символическую ограду.
Однако Раад в тот самый день, когда вернулся в школу, поспешил забраться туда. Он зашагал прямиком к розарию, который в эти апрельские дни как раз начинал цвести; потом, вытащив из-за пояса нож, он принялся уничтожать самые красивые цветы, рассекая стебли в верхней части, будто срубал им головы.
Жена пастора была неподалеку, на огороде. Она все видела, но ученик действовал так уверенно, с такой наглостью, что она остолбенела, онемев, и только потом какое-то невнятное восклицание вырвалось наконец из ее груди. Юный шейх и бровью не повел. Он продолжал свое занятие. пока последняя цветочная головка не упала на расстеленный носовой платок. Тогда, сложив нож, он преспокойно перешагнул через оградку и направился к другим ученикам, чтобы продемонстрировать им свой ножичек.
Пастор прибежал, нашел свою жену в слезах и вызвал провинившегося к себе в кабинет. Он долго смотрел на него, пытаясь уловить в его лице хотя бы тень раскаяния. Потом сказал, приняв пророческий тон: