Помертвев, Таниос поднялся с места:
— Я больше не буду есть хлеба.
Потом он забрался к себе наверх, в нишу, где обычно спал, улегся и больше не двигался.
Сначала домашние думали, что это ребяческий бунт. Но когда назавтра солнце встало, потом закатилось, а Таниос так и не разжал зубов ни чтобы заговорить, ни чтобы поесть, даже воды ни глотка не выпил, Ламиа перепугалась, Гериос заперся у себя в кабинете под предлогом, что надо просмотреть свой гроссбух, но главное, он хотел спрятать свою тревогу от посторонних глаз. А весть уже облетела все селение.
В среду вечером, на четвертый день голодовки, язык у Таниоса обметало, глаза были сухи и неподвижны, а поселяне толклись у его изголовья, одни пытались поговорить с ним — тщетно, он не желал никого слушать, другие приходили поглазеть на это странное зрелище — молодого человека, по собственной воле тихо скользившего под уклон к могиле.
Испробовали все. Пугали адом, который уготован самоубийцам, стращали запретом на церковное погребение… он ничему больше не верил и, казалось, ждал смерти, словно Ухода в волшебное плавание.
Даже когда Гериос пришел и в слезах обещал, что позволит ему вернуться в пасторскую школу, только бы он согласился выпить этот стакан молока, он ответил, даже не взглянув на него:
— Ты мне не отец! Я не знаю, кто мой отец!
Несколько человек слышали эти слова, один сказал:
«Бредит, бедняжка!» Ведь теперь они боялись, как бы и Гериос не покончил с собой — от горя и стыда — одновременно с Таниосом.
Это было в четверг, пятый день голодовки, и кое-кто из посетителей теперь уже предлагал покормить его, разжав ему рот силой, но другие отсоветовали, опасаясь, как бы он от такого лечения не умер, задохнувшись.
Все стали терять голову. У всех почва ушла из-под ног, даже у самого кюре. Но только не у хурийе. Когда Ламиа, ее младшая сестра, пришла к ней и, плача, свернулась в ее объятиях клубочком, как маленькая, она встала и заявила ей:
— Есть одна вещь, которую надобно сделать, и сделаю ее я. Ламиа, отдай своего сына мне!
Не дожидаясь ответа, она бросила мужчинам:
— Мне нужна повозка.
Таниоса в полусознательном состоянии перенесли в нее и уложили позади. Хурийе сама взялась за вожжи и двинулась по проезжей дороге, проходившей по вершине замкового холма.
Никто не решился последовать за ней, все только глядели вслед, пока не улеглась дорожная пыль.
Час был послеполуденный, стояла сушь, и фисташковые деревья были одеты розовеющим бархатом.
Жена кюре остановила повозку лишь тогда, когда она подъехала к воротам английской школы. Она сама подняла сестрина сына на руки и пошла с ним к дому. Пастор, а за ним и миссис Столтон вышли ей навстречу.
— Он умрет у нас на руках. Оставляю его вам. Если он поймет, что он здесь, с вами, он снова начнет есть.
Она опустила его на их протянутые руки, не ступив на порог их дома.
ПРОИСШЕСТВИЕ V
ДРЕВНИЕ ГОЛОВЫ
Во дни, последовавшие за этим внезапным событием, мы с миссис Столтон могли наблюдать одно из самых необычных явлений. Волосы Таниоса, до того дня бывшие черными с золотисто-каштановым отливом, стали белеть с встревожившей нас быстротой.
Мы часто дежурили у его изголовья, ухаживали за ним, и нам нередко казалось, что число седых волос растет не по дням, а по часам. Менее чем за месяц этот пятнадцатилетний мальчик обрел седую шевелюру старца.
Не знаю, может быть, чудо сие объясняется голоданием, ибо именно этому испытанию он себя подверг, или какой-либо иной естественной причиной. Но жители той местности увидели в этом особый знак для самого Таниоса и, вероятно, для всей округи. Было ли предзнаменование добрым или нет? Здесь мнения расходятся.
Предрасположенные к суеверию здешние обитатели не могли смириться с противоречивыми толкованиями данного явления, но я не счел эти пересуды достойными внимания.
При всем том мне помнится, что в этой области Предгорья существует некая легенда о ранней седине, с незапамятных времен эпизодически появляющейся во времена раздоров и смут, а вскоре после их окончания исчезающей. Пораженных ею людей называют «древними головами» или «безумными мудрецами». Некоторые утверждают даже, что это вновь и вновь оживает один и тот же персонаж. Впрочем, в местностях, где обитают друзы, вера в переселение душ издавна пустила крепкие корни.