Если верующим, когда они умрут, уготованы райские кущи, то Таниос, пережив смерть начерно, обрел в награду черновой набросок рая, так что Всевышний, по-видимому, не разгневался на него за самовольное намерение покончить счеты с жизнью. Конечно, замок шейха был просторен, но там мир был ограничен высокими стенами и лобызаниями рук. Чернильницы там стыдливо прятались, а четки выставлялись напоказ. А в пасторском доме уважение шагало в ногу со знанием. Таниос пока находился на самой низшей ступени лестницы, но чувствовал, что способен одолеть их все. До библиотеки было рукой подать, там жили книги, облаченные в драгоценную кожу, он любил раскрывать их, даже те, которые сможет понять не ранее чем через несколько лет, и слушать, как похрустывают переплеты. Настанет день, и он их все перечитает — для него это было неоспоримой истиной.
Однако новая жизнь не сводилась к этой библиотеке, кабинету преподобного, сводчатым потолкам классных комнат. На втором этаже у него отныне была своя собственная комната. До сей поры она предназначалась для заезжих гостей, сплошь англичан или американцев из Соединенных Штатов, но Столтоны тотчас со всей определенностью объяснили своему нежданному пансионеру, что теперь она принадлежит ему. Там имелась кровать. Кровать под балдахином. Таниос ни разу в жизни не спал на кровати.
В первые дни он был еще слишком ослаблен, да и соображал слишком плохо, чтобы должным образом оценить мягкость этого ложа. Однако же очень скоро он к нему привык, да так, что уже спрашивал себя, как смог бы опять улечься на пол, где постоянно опасаешься змей, а под одеялом того гляди обнаружишь скорпиона или бледную ящерку бу-браисс, чьи укусы жгутся, как огонь, а главное, кошмар здешних мест, ужас его детства, «мамашу-сорок четыре», иначе говоря, тысяченожку, о которой рассказывают, будто она забирается к спящему в ухо, чтобы потом впиться ему прямо в мозг!
В уютной комнате дома Столтонов имелись этажерка с карликовыми книжками, у стены — шкаф с замком, печь, топящаяся дровами, и застекленное окно, выходившее на цветущие клумбы преподобной пасторши.
Свою голодовку он прекратил в то самое мгновение, когда, открыв глаза, увидел, что лежит в кровати и жена пастора протягивает ему чашку. На следующий день пришла его мать, не входя в комнату, украдкой поглядела из коридора и удалилась успокоенная. Три дня спустя, когда Ламиа к хурийе снова постучались в дверь пастора, открыть им вышел сам Таниос. Первая бросилась ему на шею, покрывая своего мальчика поцелуями, вторая же потащила его в сторону, ибо все еще не желала переступить порог жилища еретиков.
— Выходит, ты сумел-таки добиться того, чего хочешь!
Юноша в ответ поболтал в воздухе руками, притворно изображая крайнее бессилие, как бы говоря: «Видишь, в каком я состоянии!»
— Когда меня принуждают, — сказала ему хурийе, — я начинаю вопить громче всех, так что все умолкают, даже буна Бутрос…
— А я, когда принуждают, понижаю голос.
Ухмылка у него была хитрющая, и его тетушка закачала головой, якобы до крайности удрученная:
— Злосчастная Ламиа, ты не сумела воспитать свое дитя! Рос бы он у меня с четырьмя старшими братцами да четырьмя младшими, небось научился бы орать, пробивать себе дорогу локтями и тянуть лапу к котелку, не заставляя себя упрашивать! Но в конце концов, он живехонек и на свой лад умеет постоять за себя, а это главное.
Парень разулыбался во весь рот, и Ламиа подумала, что сейчас самое время сказать:
— Завтра мы вернемся сюда с твоим отцом.
— С кем?
Обронив эту леденящую фразу, он повернулся и нырнул в темный коридор пасторского дома. И обе женщины удалились восвояси.
Очень скоро он возобновил свои занятия, и все ученики, когда им надо было подкатиться к пастору с какой-нибудь просьбой, отныне стали обсуждать это с ним, как будто он был «сыном в доме». Вскоре пастор поручил ему — «в силу его способностей и в качестве возмещения за предоставленное жилье и уроки», как уточняет преподобный в своем дневнике, — исполнять роль репетитора всякий раз, когда у кого-либо из учащихся обнаруживалось отставание из-за пропуска занятий или природной бестолковости. Таким образом, дошло до того, что он стал изображать школьного учителя даже перед теми из своих товарищей, что были старше его.