Выходя из церкви, Таниос заметил, что со стороны главной площади к нему приближается бродячий торговец, волоча за собой мула, сверх меры груженного безделушками.
— Этот нечестивец Надир всегда так подгадает, чтобы подоспеть к окончанию мессы, — заметила жена кюре. — Верно, тяжкие грехи обременяют его совесть, раз он уже не решается войти в дом Господень.
— Ты ошибаешься, хурийе, я-то всегда стараюсь успеть вовремя, да мой мул не желает. Как услышит издали колокола, так и упрется. Должно быть, это его совесть отягощена пороком.
— Или ему довелось быть свидетелем таких вещей, которые его ужаснули… Бедная скотина, если бы он мог поведать о том, что ему известно, ты уже был бы в тюрьме. Или в Чистилище.
— Да я уже и так в Чистилище. Или ты думаешь, здесь рай?
Это была обычная пикировка, верующие привыкли к ней так же, как к звону церковных колоколов, которые каждое воскресенье раскачивали могучие руки поселян. И когда погонщик мулов, бывало, колесил где-то вдали от Кфарийабды, все чувствовали, что мессе, от которой он обычно воротил нос, чего-то не хватает.
Он и сам использовал этот цветистый диалог совсем как колокольный звон, созывающий покупателей, и если порой хурийе забывала задеть его, он сам заговаривал с нею, поддразнивал, вынуждая отвечать ему, и лишь тогда верующие, смягчившись сердцем, с улыбкой на устах раскрывали свои кошельки.
Тем не менее кое-кто из прихожан, по случаю воскресенья празднично разряженных, спешил удалиться в сопровождении домочадцев, оскорбившись тем, что супруга кюре так вольно шутит с этим извращенным субъектом. Но у сестры Ламии была своя безмятежная философия: «В каждом селении нужен свой дурачок и свой богохульник!»
В тот день Надир, когда покупатели столпились вокруг него, сделал Таниосу знак, чтобы тот его подождал; и еще он похлопал мула по пузу, давая понять, что готовит ему подарок.
Молодой человек был заинтригован. Так или иначе, ему пришлось потерпеть, пока погонщик мулов продаст свой последний шарф цвета белены и последнюю щепотку табаку, и только после этого приблизиться. Тогда Надир извлек на свет божий великолепный сундучок из полированного дерева, по всей видимости, содержащий нечто ценное.
— Но здесь ты не должен раскрывать его. Ступай за мной!
Они пересекли сельскую площадь и направились к утесу, что высился над долиной. К той самой скале, что смахивает на величавое кресло. Я полагаю, что тогда у нее было какое-то название, но все его позабыли с тех пор, как она связана с памятью Таниоса.
Юноша карабкался вверх по склону вслед за Надиром, тащившим сундучок под мышкой. Он раскрыл его лишь тогда, когда они оба уселись, прислонясь спинами к утесу. Там была подзорная труба. Вытянутая, она достигала длины человеческой руки, а на конце имела утолщение, похожее на детский кулачок.
С этого «трона», наклоненного над каменным откосом, если обратиться на запад, туда, где гора спускается в темную зелень долины, можно увидеть море.
— Смотри, это знак. Можно подумать, что он там проходит только затем, чтобы твои глаза увидели!
Настроив подзорную трубу, Таниос сумел различить на водной глади трехмачтовый корабль с развернутыми парусами.
Совершенно несомненно, что намек на эту именно сцену содержится в следующих строках «Премудрости погонщика мулов»:
«Я сказал Таниосу, когда мы с ним взошли на скалу: „Если двери снова закроются перед тобой, ты должен понять, что твоя жизнь не кончена, это конец лишь первой из твоих жизней, а другой, следующей, уже не терпится начаться. Тогда взойди на корабль, город ждет тебя“.
Но Таниос больше не заговаривал о смерти, в его сердце сияла улыбка, а на губах — имя женщины».
Он шепнул: «Асма». Через мгновение он разозлился на себя за это. Так открыться перед Надиром, первейшим болтуном Предгорья и Побережья?
Таниос и Асма.
Судьбе было угодно, чтобы их полудетская любовь не долго оставалась сокрытой от мира; но не язык погонщика мулов был тому виной.
Таниос стремился сберечь свой секрет не только из обычной стыдливости. Мог ли он, только что примирившись с шейхом, с Гериосом, с селением, тут же признаться им, что любит дочь того, кого они объявили вором, кого сделали отверженным?
С того дня, когда сын Ламии два года тому назад повстречал на дороге Рукоза с его охраной и решился поздороваться с ним, в их отношениях бывали и времена горячей обоюдной симпатии, и периоды охлаждения. Когда Таниосу хотелось отстраниться от жизни селения и некоторым образом послать куда подальше обоих своих «отцов», он испытывал дружеские чувства к бывшему управителю; когда же, напротив, разгорелась распря с патриархом из-за английской школы, юноша оказался на стороне селения и шейха, тут уж речи отверженного стали нагонять на него уныние. Он решил больше не ходить к нему и за первые месяцы своего житья у пастора ни разу даже не подумал его навестить.