— Я думал, будущее для тебя — это исчезновение всех шейхов…
— Да, таковы мои убеждения, и я им не изменю. Феодалы должны уйти, и я, вот увидишь, заставлю их исчезнуть. Но разве не лучший способ захватить крепость — заполучить себе в ней союзника?
Таниосу больше ничего не удавалось прочесть по лицу Рукоза, он видел только следы оспы, они углублялись, пересекались, как ходы, прорытые червями-паразитами.
Наступило молчание. Рукоз втянул в себя дымный клуб из своего наргиле. Таниос смотрел, как угли заалели, потом стали темнеть.
— Мы, Асма и я, любим друг друга.
— Не говори глупостей, ты мне сын, она моя дочь, не могу же я отдать дочь в жены своему же сыну!
Юношу передернуло: это было уже чересчур, нельзя лицемерить так нагло.
— Я тебе не сын, и я хочу поговорить с Асмой.
— Ты не можешь с ней поговорить, она принимает ванну. Она готовится. Завтра люди проведают о нашей новости и захотят прийти, чтобы нас поздравить.
Таниос рывком сорвался с места, ринулся вон из гостиной, по коридору к двери, за которой, он знал, была комната Асмы. Резким толчком он распахнул дверь. Девушка была там, она сидела нагая в своей медной ванне, в облаках пара, служанка лила ей на голову горячую воду. Обе в один голос закричали. Асма скрестила руки на груди, а служанка наклонилась за полотенцем.
Впившись глазами в те несколько квадратных дюймов кожи своей возлюбленной, которые ему еще дано было увидеть, он застыл и более не шевелился. И когда Рукоз ворвался со своей челядью, его схватили и поволокли к выходу, он проявил мнимое смирение, не сопротивлялся, даже не пытался отвечать на удары, что сыпались на него.
— Отчего вы так всполошились? Раз мы брат и сестра, что за беда, если я увидел ее голой? Начиная с этого вечера мы будем каждую ночь спать в одной комнате, как все братья и сестры в наших краях.
Отец Асмы вцепился в его седую шевелюру:
— Я оказывал тебе слишком большую честь, называя своим сыном. Мне не нужен незаконнорожденный ублюдок ни как сын, ни как зять. Вышвырните его отсюда! Не причиняйте ему вреда, но если кто-нибудь из вас увидит, что он снова бродит вокруг моего поместья, пусть свернет ему шею!
В голове у Таниоса наступило внезапное прояснение и даже особого рода умиротворение (хотя все еще душила злость на недавнюю собственную слепоту и бесило, что он не замечал, как готовилось это предательство), как будто при виде нагого тела Асмы глаза у него обрели новую зоркость.
Одержимый стремлением возвыситься Рукоз не желал закончить свою карьеру там же, где начинал ее, отдав единственную дочь сыну управителя и, хуже того, незаконнорожденному, когда мог выдать ее за наследника «почтенного семейства». А для Раада, которого, верно, неотступно преследовал призрак разорения, не могла не казаться благом возможность наложить руку на обещанное Асме наследство.
Шагая по дороге в Кфарийабду, Таниос сначала всласть изругал самого себя за слепоту. Потом принялся размышлять. Не о ребяческом отмщении, но о том, нет ли какого-либо верного способа, чтобы еще успеть помешать этой свадьбе.
Задача не казалась ему неисполнимой. Коль скоро Рукоз, как и многие подобные ему разбогатевшие торговцы или арендаторы, был выскочкой, старый шейх, может быть, не пожелает примириться с таким мезальянсом. По всей видимости, это не придется по нраву тому, кто не захотел снизойти даже до того, чтобы посетить дом «вора»: как же отец Раада сможет согласиться на такой брак? Таниос знал, что найдет в нем решительного и ловкого союзника.
Он шел все быстрее, и каждый шаг отдавался болью в ногах, в ребрах, в плечах, в корнях волос. Но он не обращал внимания, это не в счет, лишь одно было важно до одержимости: Асма будет принадлежать ему — клялся он себе, готовый, если понадобится, перешагнуть через труп ее отца.
Приблизившись к селению, он двинулся дальше тропками, которые полями, потом по прогалине в сосновом лесу вели к замку, оставляя Плиты в стороне.
Добравшись до места, он поспешил не к шейху, а к своим родителям. Чтобы весьма торжественно просить их выслушать его, заранее взяв с них слово не пытаться его отговаривать под угрозой, что он уйдет навсегда.
То, что он затем сказал, почти в одинаковых выражениях передают монах Элиас в «Хронике» и пастор Столтон на отдельном листке, вложенном в его дневник за 1838 год, хотя запись, вероятно, была сделана гораздо позже.
Именно ее я и привожу здесь, ибо она должна соответствовать тому, что он узнал со слов самого Таниоса.