О, приличное объяснение у святого человека, разумеется, нашлось: шейх ведь хотел, чтобы эта девушка не стала женой Раада, а Рукоз больше и слышать не желал о Таниосе, ну вот он и вспомнил, что у него есть племянник, которому пора жениться…
Владетель Кфарийабды почувствовал себя одураченным. Он, который рассчитывал поставить бывшего управителя на место, добился, что теперь этот «вор» породнится с семейством патриарха, верховного правителя общины!
Что до Гериоса, он был уже не в состоянии рассуждать, пользуясь понятиями прибыли и убытка. Он не отрывал глаз от серой лошади патриарха, трусившей неторопливой рысцой, и в голове его колом торчала, терзая нестерпимой мукой, единственная мысль. Из его груди вырвались три слова:
— Таниос покончит с собой!
Шейх слов не расслышал. Так, какое-то мрачное бормотание. Он смерил своего управителя взглядом с головы до ног:
— От тебе разит араком, Гериос! Уходи отсюда, исчезни! И не возвращайся, пока не протрезвишься и не надушишься!
С тем господин, пожав плечами, отправился в свою опочивальню. Он снова почувствовал себя будто оглушенным, больше всего на свете хотелось хоть ненадолго прилечь.
В то же самое мгновение Ламиа расплакалась. Она и сама не смогла бы объяснить почему, но была уверена, что эти слезы недаром. Наклонясь, она выглянула в окно и увидела удаляющийся кортеж прелата.
Не в силах более ждать, она решила отправиться за новостями в Залу с колоннами. Покуда патриарх был там, она предпочитала не показываться, зная, что у него никогда душа к ней не лежала и что на шейха он тогда взъелся из-за нее: она боялась, что при виде нее он разозлится, а последствия могут выйти такие, каких Таниос не перенесет.
Автор «Горной хроники» полагает, что предосторожность была тщетной: «Само рождение этого мальчика по понятным причинам всегда являлось для нашего патриарха фактом недопустимым… Как же он мог просить для него руки той девушки?»
Когда Ламиа проходила по коридору, ведущему из крыла, занимаемого управителем, в центральную часть замка, ее посетило странное видение. Ей показалось, что в дальнем конце узкого перехода мелькнул силуэт Гериоса, бегущего с ружьем в руках. Она ускорила шаг, но он уже скрылся из глаз. Впрочем, она не вполне была уверена, что это он, ведь долго ли обознаться в потемках. С одной стороны, ей представлялось, что это точно был ее муж, но она не могла бы сказать, по какому признаку, по какому жесту она его узнала, — в конце концов, они прожили вместе больше двадцати лет, как бы она могла ошибиться? С другой стороны, манера нестись сломя голову столь мало напоминала ее супруга, исполнявшего свои обязанности в этом замке с таким торжественным подобострастием, такой серьезностью, запрещавшего ей даже смех, коим она могла бы уронить свое достоинство. Торопиться он мог, да, но бежать? Да еще с ружьем?
Добравшись до Залы с колоннами, она застала ее опустевшей, хотя всего несколько минут назад там кишели посетители. И во внутреннем дворе ни души…
Выйдя на крыльцо, она, как ей померещилось, вновь увидела Гериоса, но он тотчас пропал среди деревьев. Видение было еще стремительней, еще мимолетнее предыдущего.
Надо ли ей побежать следом? Она уж было начала подбирать подол платья, но после, раздумав, вернулась к себе. Окликнула Таниоса, не дожидаясь ответа, взобралась по ступенькам маленькой лестницы, что вела к нише, где он спал, и потрясла его:
— Вставай! Я видела твоего отца, он мчался с ружьем как безумный. Ты должен его догнать!
— А патриарх?
— Понятия не имею, мне еще никто ничего не говорил. Но поторопись, догони отца, он, наверное, знает, он тебе скажет.
Что еще он мог сказать? Ламиа уже поняла. Тишина. Пустой замок. Ее муж, убегающий куда-то.
Дорога, по которой, как она видела, бежал и где скрылся Гериос, была самой пустынной из тех, что вели от замка к селению. Жители Кфарийабды — я об этом уже упоминал — привыкли пользоваться скорее той лестницей, что брала свое начало позади источника и поднималась вверх от Плит; что до возниц с их повозками и всадников, эти предпочитали широкую дорогу — ныне она местами обрушилась, — которая, петляя, обвивала замковый холм. И наконец, имелась та тропа, сбегавшая по юго-восточному склону, самая скалистая и крутая, но зато кратчайшая, по ней быстрее всего можно было достигнуть того места, где выходила из селения дорога, идущая от главной площади. Тому, кто отваживался спускаться по той тропе, приходилось то и дело цепляться за деревья и прижиматься к скалистым обрывам. В том состоянии, в каком он находился, Гериос рисковал сломать себе шею.