Ринувшись за ним вслед, Таниос тщетно искал его глазами всякий раз, когда был принужден остановиться, вцепившись в какой-нибудь выступ обрыва. Лишь в последний миг он его увидел, в самый последний, когда уже не мог ничему помешать, только охватить взглядом всю сцену — людей, животных, их жесты и выражение лиц: да, он ясно видел патриарха, ехавшего верхом на лошади впереди своего эскорта — дюжины всадников и такого же числа пеших. А за скалой — Гериоса с непокрытой головой, вскинувшего ружье к плечу.
Раздался выстрел. Грохот, эхо которого подхватили горы и долины. Настигнутый пулей в лоб, между бровей, патриарх рухнул, точно подрубленный ствол. Его конь, обезумев, галопом помчался вперед, сбросив всадника и протащив его еще два-три шага по земле.
Гериос вышел из своего укрытия — плоской отвесной скалы, воткнутой в землю наподобие гигантского стеклянного осколка, — с того дня эту скалу прозвали Засадной. Ружье он, сдаваясь, поднял обеими руками над головой. Но спутники прелата, вообразив, что на них напала засевшая в укрытии банда разбойников, пустились наутек обратно, к замку.
А убийца остался один посреди дороги, все еще с поднятыми руками, держа в них ружье, посверкивающее красноватыми бликами, дар «консула» Великобритании.
Тогда к нему подошел Таниос, взял его за локоть:
— Байе!
«Отец!» Годы минули с той поры, когда Таниос называл его так. Гериос с благодарностью глядел на свое дитя. Ему пришлось превратиться в убийцу, чтобы снова заслужить это слово. Байе! В это мгновение он ни о чем не жалел и ничего больше не желал. Он отвоевал свое место, свою честь. Преступление искупило его жизнь, теперь оставалось искупить преступление. У него не было иного выхода, как только сдаться властям и с достоинством встретить наказание.
Он опустил ружье наземь с такой осторожностью, словно опасался поцарапать. Затем повернулся к Таниосу. Хотел сказать, по какой причине убил. Но не произнес ни звука. Горло сжало, речь изменила ему.
Тогда он на краткий миг прижал юношу к груди. Потом, отвернувшись от него, шагнул в направлении замка. Но Таниос не отпускал его руки:
— Байе! Останемся вместе, ты и я. В этот раз ты решил быть на моей стороне, я больше не отпущу тебя к шейху!
И Гериос уступил. Они свернули с дороги, выбрав крутую тропинку, ведущую вниз, в долину. Позади них, со стороны селения, доносился и нарастал шум. Но они, скатываясь с горы от дерева к дереву, от утеса к утесу, цепляя ногами колючий кустарник, не слышали уже ничего.
«Совершив свое злодеяние, управитель Гериос вместе с сыном поспешил уйти с холма в долину. Они скрылись из глаз, и шейху пришлось отказаться от мысли выслать за ними погоню.
Спустившись на самое дно долины, они продолжали свой путь, пока не стемнело, да еще и всю ночь прошагали, двигаясь вдоль горной реки к морю.
При первых проблесках зари они прошли через мост на другой берег Песьей реки, направляясь к гавани Бейрута. Там у причала стояли, готовые отплыть, два больших судна. Первый корабль шел в Александрию, но они остереглись взойти на него, ведь правитель Египта поспешил бы выдать их эмиру, дабы тот заставил их поплатиться за свое отвратительное преступление. Они предпочли другое судно, которое отправлялось на Кипр, куда они пристали, проведя в плавании день, ночь и еще один день.
Там, выдавая себя за торговцев шелком, они обрели приют невдалеке от гавани Фамагусты, на постоялом дворе, который держал один человек, родом из Алеппо».
Скупые строки, взятые из «Хроники» монаха Элиаса, не дают достаточного понятия об ужасе жителей нашего селения и крайнем смятении, охватившем шейха.
Проклятие осуществилось, на сей раз безусловно, оно явило себя у всех на глазах посреди дороги, у Засадной скалы. И когда тело под похоронный звон несли к храму, верующие плакали, словно были виновны, им казалось порой, что следы крови убиенного липнут к их вспотевшим ладоням, ведь они всегда ненавидели его и продолжали ненавидеть даже теперь.
Вина тяготела и над шейхом, ибо он тоже питал злобу к «саранчовому патриарху», притом настолько, что за несколько минут до убийства испытал страстное желание, чтобы его придушили. И даже если не брать в расчет ту неосторожную фразу, прозвучавшую над ухом Гериоса, как он мог избавиться от ответственности за преступление, совершенное на его земле, руками его приближенного и посредством оружия, которое он сам же ему доверил? Да еще оружие, надобно вспомнить, было подарено Ричардом Вудом, английским «консулом», и послужило уничтожению одного из ярых противников британской политики.