В замке они заявились в комнату, служившую Гериосу кабинетом, и перерыли сундук, предварительно взломав его. Таким манером они смогли удостовериться, что управитель там не прячется… Обшарили равным образом и комнаты, где жили родители Таниоса, однако его мать еще накануне по совету шейха Франсиса покинула замок и перебралась к своей сестре, жене кюре.
Сии стражи порядка творили многочисленные бесчинства… Если смею так выразиться, нам очень повезло, что в стране идет война, — впрочем, солдаты, отозванные было для других славных свершений, через неделю заявились снова. И тут не обошлось без еще одной, последней несправедливости».
А вышло так: вояки, желая быть уверенными, что шейх не оставит своих усилий выследить преступников — «отца и сына», как подчеркнул эмир, — и сдать их властям, увели с собой «подозреваемого», а точнее, заложника — Раада. Ведь и то сказать, орудие убийства принадлежало ему, говорят также, что он был неосмотрителен в своих ответах офицеру, который допрашивал его, заявив: дескать, после такого странного посредничества патриарх должен сам на себя пенять за то, что с ним случилось.
Отношения шейха с сыном всегда были довольно неприязненными. Но, глядя, как солдаты уводят молодого человека, словно злодея, скрутив ему руки за спиной, старик почувствовал, что род его опозорен.
Когда этот бедственный год подходил к концу, замок совсем опустел. Ни прежних действующих лиц, ни их ссор, ни ожиданий, ни интриг.
Трещина прошла сквозь стены и основания, будущность лежала в руинах, но верные поселяне все еще каждое утро поднимались по лестнице к замку, чтобы «увидеть» обессилевшую руку шейха Кфарийабды.
ПРОИСШЕСТВИЕ VII
АПЕЛЬСИНЫ НА ЛЕСТНИЦЕ
Таниос сказал мне: «Я познал женщину. На ее языке я не говорю, а она — на моем, но она всегда поджидает меня на верху лестницы.
Однажды я вернусь туда и постучусь в ее дверь, чтобы сказать, что мой корабль готовится отплыть».
А в это время в Фамагусте двое беглецов в страхе и раскаянии начинали новую жизнь, которой, однако, ведомы были и дерзость, и беспечность, и наслаждения.
Постоялый дворик уроженца Алеппо представлял собой нечто вроде хана — караван-сарая для проезжих торговцев: лабиринт лавчонок, террасок, шатких балюстрад, ветхих, весьма условно меблированных комнатушек, а вместе с тем это было далеко не самое негостеприимное местечко в городе. С балкона своей комнаты, расположенной на четвертом этаже, Гериос и Таниос могли наблюдать таможню, доки, корабли у причала, но вид на море оттуда не открывался.
В первые недели их мучил неотступный страх быть узнанными. Они носу не высовывали наружу с утра до вечера и только когда стемнеет выбирались — или вдвоем, или один Таниос, чтобы купить себе поесть с какого-нибудь аппетитно дымящегося лотка. Остальное время они проводили на балконе, сидя по-турецки, глазея на оживленную улицу, снующих туда-сюда носильщиков и путешественников и жуя коричневые плоды кипрской цератонии.
Порой взгляд Гериоса затуманивался, по щекам текли слезы. Но он молчал. Ни слова ни о своей загубленной жизни, ни об изгнании. В крайнем случае бормотал, вздыхая:
— Твоя мать! Я даже не простился с ней.
Или еще так:
— Ламиа! Мне больше никогда ее не увидеть!
Тогда Таниос обнимал его за плечи, чтобы услышать в ответ:
— Сын мой! Затем только и живу, чтобы видеть тебя, а то и глаз бы открывать не захотел!
Что касается самого преступления, ни Гериос о нем не говорил, ни Таниос. Разумеется, они постоянно о нем думали, и тот, и другой, о том единственном выстреле, о залитом кровью лице, об ошалевшей лошади, рванувшейся вперед, таща за собой мертвеца, потом о торопливом, до потери дыхания, бегстве в долину, к морю и за море. За те долгие молчаливые часы они снова и снова куда как ясно видели все это. Но какой-то смутный, тягостный страх мешал им об этом заговорить.
Да и никто другой при них об этом не упоминал. Они бежали так быстро, что до их слуха не донесся ни один из голосов, кричавших: «Патриарх мертв, Гериос убил его!», они даже колокольного звона не слышали. Они прошагали не оглядываясь, не встретив ни одной живой души аж до самого Бейрута. Новость туда еще не дошла. Солдаты не рыскали по порту, ища убийцу. И путешественники на корабле, толкуя о последних событиях, обсуждали военные действия на Евфрате и в горах Сирии, покушение на жизнь сторонников эмира в одном друзском селении, потом позицию, занятую ведущими державами. Но о патриархе никто и словом не обмолвился. А на Кипре беглецы зажили затворниками…