— Его ослепили! Для него погас свет дня!
Шейх заметил, как поражены поселяне, и сам подивился этому. Он думал, что всем давно все известно: ему выжгли глаза раскаленным железом в первую же неделю заточения.
Люди старались дать полную волю своей радости, но, толкаясь вокруг господина, спеша «увидеть» его руку, они не могли удержаться и разглядывали его так, как никогда бы не осмелились в те времена, когда он был зрячим.
Все в нем переменилось. Его седые усы теперь уже не были ухоженными, волосы растрепались, его повадка, равно как и жесты, вся манера держаться стали суровее, что-то новое сквозило в повороте головы, в подергивании лица, даже голос стал каким-то неуверенным, будто и он искал свою дорогу на ощупь. Только жилет цвета зеленого яблока был все тот же, тюремщики не отобрали его.
Подошла женщина в черном, как и все прочие, взяла его руку.
— Это ты, Ламиа.
Он сжал ее голову ладонями, приподнял и поцеловал в лоб:
— Не уходи, сядь сюда, слева от меня. Будешь моими глазами. У меня никогда не было таких прекрасных глаз.
И он засмеялся. Все вокруг вытирали слезы, а у Ламии они текли обильнее, чем у всех.
— Где Таниос? Мне не терпится поговорить с ним!
— Когда он услышит, что наш шейх возвратился, сразу примчится.
— Мы все можем гордиться этим парнем, он — краса нашего селения.
В ответ Ламиа собралась подобающим образом высказать пожелание долгой жизни и здравия, но тут послышались крики, ружейная стрельба — палили в воздух. Потом началась суматоха. Люди забегали туда-сюда.
— Что происходит? — спросил шейх.
Несколько запыхавшихся голосов отозвались одновременно.
— Ничего не понимаю, пусть все замолчат, а говорит кто-нибудь один!
— Я, — вызвался некто из толпы.
— Кто ты?
— Это Тубийя, шейх!
— Хорошо. Рассказывай, Тубийя: что случилось?
— Ночью на нас напали люди из Сахлейна. Они убили Рукоза и четверых юношей, которые его охраняли. Надо, чтобы все селение взялось за оружие! Пойдем туда и заставим их поплатиться за это!
— Тубийя, тебя просили не научить меня, что я должен делать, а только объяснить, что произошло! А теперь скажи, откуда ты знаешь, что это сделали люди из Сахлейна?
Кюре знаком велел, чтобы Тубийя помолчал и предоставил дело ему самому. Потом, склонясь к уху шейха, в нескольких словах оповестил о вчерашних спорах в замке, о решении, которое принял Таниос, о вмешательстве Кохтан-бея… Буна Бутрос воздержался от осуждения сына Ламии, но люди, стоявшие вокруг, забушевали:
— Таниос на один лишь день занял место нашего шейха, и вот уже селение в огне и в крови!
Лицо господина стало непроницаемым.
— Пусть все умолкнут, я слышал достаточно. Давайте все поднимемся в замок, мне лучше присесть. Когда будем там, потолкуем еще.
Колокольный звон в церкви оборвался в то самое мгновение, когда шейх снова ступил на порог господского дома; кто-то сбегал сказать звонарю, что час ликования миновал.
Однако, заняв свое привычное место в Зале с колоннами, хозяин повернулся к стене у себя за спиной и осведомился:
— А что, портрет вора все еще там?
— Нет, — отвечали ему, — мы сорвали его и сожгли.
— Какая жалость, он бы нам помог пополнить нашу казну.
Он сохранил суровую мину, но у собравшихся сумел вызвать улыбку и даже несколько отрывистых смешков. Стало быть, шейх осведомлен о том, какие шутки против узурпатора измышляли его поселяне. Сеньор и его подданные вспомнили, что в прошлом оставались союзниками, и приготовились встретить новое испытание.
— То, что произошло между Кфарийабдой и Сахлейном, печалит меня больше, чем потеря собственных очей. Я никогда ни на шаг не отступал от путей братства и доброго соседства. И несмотря на то что ныне пролилась невинная кровь, нам надобно избежать войны.
Послышался невнятный ропот.
— Пусть те, кому не по душе мои слова, сейчас же оставят мой дом, чтобы не вынуждать меня прогнать их вон!
Никто не двинулся с места.
— А коли так, пусть умолкнут! И если кто-либо вздумает, презрев мою волю, отправиться воевать, пусть знает: я велю его повесить раньше, чем друзы успеют убить его.
Теперь тишину уже ничто не нарушало.
— Таниос здесь?
Молодой человек вошел сюда после шейха, сесть отказался, сколько ему ни предлагали, и просто стоял, прислонясь к одной из колонн залы. Услышав, что называют его имя, он вздрогнул, приблизился и склонился к руке, которую протянул ему сеньор.
Ламиа встала, чтобы уступить место сыну, но шейх удержал ее:
— Ты мне нужна, не уходи; Таниосу неплохо и там, где он есть.