Такие торжества, столько преувеличенных восторгов, не правда ли, многовато для ублажения заезжего псевдоконсула? Отнюдь нет, если принять во внимание, каковы были те «драгоценные дары». Монах Элиас ничего больше об этом не говорит, зато сам Вуд несколько позже вспоминает о той поездке в письме к пастору Столтону, которое сохранилось в школьном архиве последнего в Сахлейне. О цели своей миссии посланец лорда упоминает невнятно, коль скоро адресат, по-видимому, осведомлен о ней не меньше его, зато подробно рассказывает о характере привезенных им даров и о том, как они были встречены. Совершенно очевидно, что пастор в своем послании к консулу указал со всей определенностью ту сумму, которую потребовала эмирская казна, поскольку Вуд для начала распорядился внести в большую залу шейхова замка и положить рядом с кальяном хозяина сумки, содержащие в точности сто пятьдесят тысяч пиастров. Шейх сделал было вид, что готов воспротивиться, но гость не дал ему такой возможности:
— То, что повергнуто здесь к вашим стопам, прислано в дар не вам, а вашему казначею, дабы он мог, вам не докучая, удовлетворить требования эмира.
Владетель Кфарийабды воспринял происходящее с достоинством, но сердце в его груди запрыгало радостно, как у ребенка.
Было там и еще фактически три «настоящих» подарка, которые Вуд описал в своем письме. «Для шейха — монументальные часы с гербом Ганноверского царствующего дома, проехавшие до Бейрута на верблюжьей спине». Почему именно часы, а не, к примеру, чистокровный жеребец? Тайна… Может статься, здесь следует усматривать символ долговременной дружбы.
Два других подарка предназначались пасторским ученикам. Для Таниоса «великолепная перламутровая чернильница, которую он тотчас прицепил к своему поясу». А для Раада, у которого уже имелся золотой письменный прибор, только он его, выходя из школы, старательно прятал, боясь, как бы кто не вздумал шушукаться, что, мол, шейх, видать, смирился с положением секретаря, — «охотничье ружье дальнего боя, марки „Фэрзис“, оружие, достойное королевской охоты, — которое его отец поспешно ухватил, взвешивал на ладони, жадно гладил — возможно, это скорее ему, а не его сыну следовало преподнести такой подарок: и он был бы доволен как нельзя больше, и оружие попало бы в более надежные руки».
Ничего пророческого в этой фразе, разумеется, не было, а все-таки она заставляет призадуматься ныне, когда уже знаешь, какая беда притаилась в стволе того ружья.
* * *«Консул» прибыл в субботу после полудня, и шейх предложил ему и его свите переночевать в замке. Поселянки усердствовали, готовя самые изысканные блюда — Вуд находит доброе слово для шейки ягненка и с сугубой похвалой вспоминает «кебаб с бергамотом», что, несомненно, объясняется удивлением, ибо если кухне Предгорья хорошо знакомо толченое мясо с померанцем, то бергамот там неизвестен. Английский эмиссар примечает между делом, что шейх Франсис усмехнулся, позабавленный тем, что гость подливает воду в вино…
Назавтра после краткой дружеской беседы в айване, с видом на долину, попивая кофе и закусывая сушеными фруктами, владетель Кфарийабды попросил у англичанина позволения оставить его на час.
— Сейчас начнется месса. Не пристало мне так покидать своего гостя, но Бог за два последних дня явил нам такую милость, он почти что совершил чудо, и я должен возблагодарить его.
— Если вы не сочтете это неуместным, я пойду с вами…
Вместо ответа шейх ограничился улыбкой. Сам он здесь ничего неуместного не усматривал, но опасался, как бы буна Бутрос не учинил скандал, если он заявится в церковь в обществе англичанина.
Кюре и впрямь ожидал их у входа в здание храма. Изрек учтиво, но твердо:
— Наше селение благодарно вам за все, что вы для нас сделали. Вот почему, если вы соблаговолите оказать мне честь, посетив меня, двери моего скромного жилища — там, позади — открыты, и моя супруга уже приготовила для вас кофе. Она составит вам компанию, так же, как мой старший сын, пока я не закончу служить святую мессу. Потом я к вам присоединюсь.
При этом он покосился на шейха, как бы говоря: «Видишь, я так любезничаю с твоими английскими друзьями, что дальше уж некуда!»
Но консул на своем сомнительном арабском заявил:
— Нет надобности так особенно печься обо мне, отец мой, я сам католик и отправлюсь к мессе вместе с другими верующими.