Сверху лежали материалы на Томми Даунинга, составлявшие большую часть документации. Медицинские отчёты, заключения, истории болезней, квитанции за домашний уход — весь этот ворох. Мало что из этого поможет выяснить, что в итоге произошло с мальчиком — и с его пропавшими друзьями, — однако Джефферс всё равно прочёл всё до конца. Когда он наткнулся на глянцевые фотографии двадцать на двадцать пять сантиметров с ранениями Даунинга, его передёрнуло. Карл Даунинг описывал ему ранения сына, но это был первый раз, когда Джефферс видел их собственными глазами. На животе и верхней части груди мальчика были зазубренные разрезы, предположительно нанесённые каким-то крючковатым клинком (согласно отчёту), которым был вырван значительный объём ткани; для закрытия ран потребовалось и зашивание, и скобки. К счастью, ни один из жизненно важных органов мальчика не был повреждён.
Медицинские отчёты квалифицировали состояние Даунинга как «имеющее кататонические черты» — в частности, отсутствие двигательной активности (обозначенное в отчёте термином «каталепсия»), невозмутимый ступор и хроническое апатичное состояние. В качестве причины его состояния указывалась «тяжёлая психологическая травма».
Джефферс перевернул страницу к следующей пачке документов — официальному полицейскому отчёту из Коустал-Грина, штат Орегон. Он начинался с появления Даунинга в городе приблизительно три месяца назад — растерянного, обильно истекающего кровью, неспособного ни говорить, ни понимать происходящее. Несколько свидетелей увидели, как он шатается по одной из лесовозных дорог, петляющих вверх по секвойному лесу; часть из них в конце концов подошла к мальчику и оказала посильную помощь — то есть усадила его на землю и вызвала полицию. Когда полиция прибыла, Даунинга немедленно доставили в больницу, где занялись его ранами. Его тогдашнее состояние звучало ничуть не лучше нынешнего. На фотографиях, сделанных полицией и приложенных к отчёту, был совершенно другой мальчик — не тот, что на снимках, показанных ему Даунингами в Сиэтле. Ни намёка на лукавый блеск в глазах, ни самоуверенной полуухмылки, ни уверенной осанки. Мальчик на полицейских фотографиях выглядел как фотографический негатив того другого мальчика. На каждом снимке выражение лица Даунинга выдавало ужас, который Джефферс мог лишь вообразить.
К делу прилагались краткие показания свидетелей, нашедших Даунинга и вызвавших полицию, но они ничего существенного не добавляли. Подозрительно отсутствовали какие-либо показания хозяев небольшого мотеля «Хэппи Брайер», где останавливались ребята, или хозяев заведений, где те питались. Об этих местах Джефферс знал, потому что семьи предоставили ему доступ к банковской информации детей, включая выписки по кредитным картам и снятия наличных в банкоматах. Они приехали на джипе девушки Харпер из Сиэтла в Коустал-Грин и провели две ночи в «Хэппи Брайере». Обедали в каком-то заведении под названием «Мо» и купили снаряжение для похода в магазине «Редвуд Аутфиттерс», тоже в Коустал-Грине. Встречались и другие незначительные расходы, хотя для Джефферса они были несущественны. Копы имели равный доступ к этим банковским выпискам, но, насколько знал Джефферс, не предпринимали ничего, кроме как сообщили семьям, куда отсылать документацию.
Странно , — подумал Джефферс. Особенно если они рассматривают версию насильственной смерти — очень странно.
Джон Джефферс знал, что такое копы. Ему было пятьдесят два, и это были годы, прожитые на износ. Человек с дипломом и кое-какими перспективами, он хотел стать полицейским, а не торчать в душном офисе, — так и поступил. Прослужив пять лет, он получил в уличной перестрелке на парковке у магазинчика в Хобокене пулю, после которой был навсегда переведён на кабинетную работу: нога и бедро повреждены, нервы на взводе. Он очень хотел вернуться на улицу, но больше не мог сдавать физические нормативы. Поэтому уволился. Перебрался на Флорида-Кис, где болтался без дела и пробовал себя в разных профессиях, включая барменство и игру на трубе в посредственном джазовом квартете. Случайная встреча с красавицей-певицей, смотревшей в звёзды, — Корой Гудман — заставила его собрать весь свой скарб и отправиться за ней в Лос-Анджелес, а потом в Сиэтл. В большинстве дней казалось, что профессию частного сыщика он обрёл случайно — так же, как люди случайно нащупывают на дне ящика одну и ту же липкую монету, которая всё никак не находит применения. Идея всё возвращалась к нему. Работу он понимал, а значит, мог быть сам себе хозяином. Двенадцать лет спустя это было просто то, чем он занимался, чем занимался всё это время. Он не просто привык к такому образу жизни — он смирился с ним, сдался ему, как человек без рук и ног, брошенный в море: да плевать, всё равно утонешь, можно прекратить сопротивляться.