Эмили снова кивнула и возобновила кружение. Она еще раз скользнула по Саймону испытующим взглядом:
— Надеюсь, вы не ревнуете к Эшбруку, нет?
— По поводу несуществующего несчастного происшествия или потому что он танцевал сегодня с вами вальс?
— И то, и это… — с надеждой произнесла Эмили. От подобной возможности у нее екнуло сердце.
— А мне следует ревновать? — Голос Саймона был совершенно бесстрастен.
— Нет, ни на одну секунду, — великодушно заверила его Эмили. — Пять лет назад я совершила глупейшую ошибку. Честно говоря, как только мы покинули Литл-Диппингтон, я почти сразу же поняла, что на самом деле вовсе не хочу выходить замуж за Ричарда. Просто было так чудесно лететь самым романтическим образом к границе, слушая, как Ричард читает свои самые красивые стихи. Но мне скоро пришлось себе признаться, что я не люблю его. Я просто не могла тогда выйти за него замуж.
— А сегодняшний вальс? Вы, случайно, не обнаружили в себе каких-нибудь новых чувств, когда он держал вас в объятиях?
— Нет. — Эмили откинула голову, размышляя о своих ощущениях во время первого вальса… — Нет. Совсем другое. Это больше походило на встречу со старым знакомым, с которым давно не виделись.
Она тут же решила, что не расскажет Саймону о великодушном предложении Эшбрука посмотреть ее рукопись. Во всяком случае, пока. В конце концов, еще ничего не решено. Эшбрук может признать, что «Таинственная леди» совершенно не годится для публикации. Тогда хватит с нее и того, что о ее поэтическом крахе будет знать Эшбрук.
— Понятно. Встреча со старым знакомым…
— Да-да. Вот именно. — Эмили промурлыкала еще несколько так-тов вальса. — Ах, Саймон, странно, но я никак не могу сегодня успокоиться. Я все еще чувствую в себе необыкновенный подъем!
— А должны бы изнемогать от усталости. — Саймон прислонился к черному лакированному столу. Он уже снял фрак и развязал галстук. Длинные концы белого шелка свободно свисали с его шеи.
— Вы правы, но я совсем не устала. — Эмили отпила глоточек бренди. Ее взгляд упал на одну из больших богато украшенных кистями подушек. — Скажите, Саймон, вы стащили эти подушки из какого-нибудь турецкого гарема?
— Нет. Я заказал их здесь, в Лондоне. — Он отхлебнул бренди. — Они вам нравятся?
— Просто чудесные. — Эмили поставила свой бокал и во весь рост растянулась на ближайшей атласно-золотистой подушке. Она откинулась в чувственно-небрежной, как она считала, позе, которую, по ее мнению, могла бы выбрать прекрасная обитательница гарема. — Как я смотрюсь? Из меня получится знойная восточная куртизанка?
Взгляд Саймона медленно прошелся от самых кончиков ее изумрудно-зеленых атласных туфелек, расшитых драконами, до каскада рыжих кудрей бальной прически.
— Возможно, — признал он наконец.
— Что-то в вашем голосе не слышно особой убежденности. Может, очки портят впечатление? Сейчас посмотрим! — Она сняла их и положила на лакированный столик поблизости. Потом вновь томно откинулась на золотой подушке и пустила из-под ресниц убийственный взгляд. Саймон теперь казался ей большим темным пятном в другом конце комнаты. — Так лучше?
— По-моему, уже несколько ближе.
Грациозным движением Эмили повернулась на бок. Ее пышные юбки чуть завернулись, приоткрыв ножку в чулке. Она надула губки, пытаясь подражать обитательнице гарема:
— Ну вот. А как теперь?
— Эмили, уж не заигрываете ли вы со мной? — тихо спросил Саймон.
— Ну, я даже не знаю… — Как же помогает то, что она его почти совсем не видит. Тщательно обдумывая ответ, Эмили почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. — Пожалуй, да. — Она затаила дыхание, ожидая, что он ей скажет.
— У вас сегодня странное настроение, не правда ли?
— Я счастлива, Саймон! — воскликнула она, взмахом руки желая охватить целый мир. — Мне кажется, что я плыву. У меня сегодня самый чудесный, самый восхитительный вечер за всю мою жизнь.
— И теперь вы хотите, чтобы он завершился моей любовью?
Эмили вздохнула и опять опрокинулась на спину, закинув вытянутые руки за голову и уставившись в ночные очертания потолка:
— Я же говорила вам, Саймон, что я женщина с большой пылкостью чувств. Возможно, я слишком возбуждена впечатлениями сегодняшнего вечера…
— Вполне вероятно.
— Саймон?
— Да, Эмили?
Она глубоко вздохнула.
— Вы говорили, что, когда мы в последний раз предавались любви, я не совсем уловила суть…
— Насколько я помню, я сказал, что вам необходима практика, — пробормотал он.
Она снова повернулась на бок и оперлась о локоть:
— Да. Именно практика. По-моему, я очень не против попрактиковаться сегодня…
Последовала небольшая пауза. А потом раздался голос Саймона — низкий, глубокий, бархатистый, угрожающе чувственный:
— Я говорил вам и еще кое-что, Эмили.
Эмили уселась на подушке и с задумчивым видом обхватила руками колени, так что юбки ее пышными складками расплескались вокруг ног. Она пошарила рукой в поисках своего бокала с бренди. Нащупав его, отпила большой глоток и осторожно поставила обратно на столик.
— Вы сказали, что мне придется умолять вас заняться любовью со мной, — вымолвила наконец Эмили, крепко сжимая руками колени.
— Я удовлетворюсь тем, что меня очень мило попросят. Дело в том, Эмили, что я не желаю никаких обвинений утром. Чтобы вы не заявили потом, будто я вас обхитрил.
— Я не заявлю, Саймон. — Она подождала, обмирая от предвкушения, смешанного с неуверенностью. — Саймон?
— Да, Эмили?
— Пожалуйста, одарите меня сегодня своей любовью…
В полумраке экзотической комнаты воцарилась странная тишина. Что-то слабо звякнуло, и Эмили поняла, что Саймон поставил на стол свой бокал. Она смотрела, как он приближается к ней. Без очков она не видела выражения его лица, но вся напряглась от острого понимания происходящего. Она чувствовала плотную обволакивающую ауру его мужественности и знала, что эти ощущения возможны только потому, что между ними и в самом деле существует связь более высокого порядка.