— Даниил Юрьевич, — сразу обратилась к нему Михайловская, — у нас к вам несколько вопросов.
Профессорская опустела за несколько секунд.
Дама из Управления представилась Дарьей Леонидовной Петровской, заняла кресло во главе «стола демагогии» и, не теряя времени, командирским тоном приказала Истомину дать полный отчёт о том, как он провёл вчерашний вечер.
— И вы не знаете, кто была вторая девушка? — спросила Петровская, делая пометку в своём планшете, когда Истомин рассказал о том, как наткнулся на студенток, развешивающих листовки. Врать по поводу Сони не имело смысла — её лицо попало на записи камер. Разумеется, её уже опознали.
— Понятия не имею, — в очередной раз солгал Истомин.
— Возможно, это была не наша студентка, — мягко сказала Тамара Александровна. — Помните, ни профессор Грибницкий, ни Агнесса Русакова тоже не смогли её опознать.
— Что ж, возможно. — Петровская сделала очередную пометку в планшете. — Что было после драки?
— Я пошёл домой, — сказал Истомин, понимая, что близится главный вопрос.
— Вы пошли домой один? — спросила Петровская, не поднимая взгляда от своих записей. Михайловская смотрела в сторону.
— Нет, — ответил Истомин. — Я пошёл провожать Рябинину, и…
— Да? — по-прежнему глядя на экран, спросила Петровская.
Повисла пауза. Михайловская прикрыла глаза ладонью. Петровская наконец закончила делать пометки и теперь буравила Истомина взглядом бледно-голубых глаз.
— Вы понимаете, — начала она, чеканя каждое слово, — что грубо нарушили внутренние правила и Декрет о субординации преподавателей и учеников в общеобразовательных учреждениях?
— Да. — Почему-то в этот момент Истомин думал не о своей незавидной судьбе, а о том, как легко и изящно Петровская выводила буквы стилусом.
— То есть, вы намеренно помогли ей обойти охрану? Вы понимали, что нарушаете принятые нормы? Понимали, что через этот «чёрный ход» в студенческое общежитие мог проникнуть любой преступник? А если это будет террорист или маньяк? Вы готовы взять на себя такую ответственность?
— Я должен был оставить её одну ночью на улице?
— Вы должны были обратиться к коменданту общежития и сообщить ему о тайном входе, а в случае отказа открыть дверь или полного отсутствия реакции — вызвать службу экстренного реагирования и проследить, чтобы девочка была доставлена в отделение приёма несовершеннолетних. — Петровская чеканила слова как робот. — Вы ведь подписывали акт ознакомления с собранием Декретов об образовании и педагогике? — С этими словами Петровская достала из папки копию акта с электронной подписью Истомина. — Вы помните, как вы это подписали?
— Помню, — признал Истомин.
— И тем не менее вы пренебрегли своими обязанностями? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.
— Выходит, что так.
— Прекрасно. — Петровская сделала ещё одну пометку и достала из папки очередной лист. — В таком случае вам выносится представление. Ещё одно нарушение в этом семестре — и вы будете отстранены от работы до конца учебного года. Подпишите.
Истомин поставил подпись на акте допроса и форме ознакомления с уведомлением об отстранении. Внутреннее порадовался, что теперь он научился ставить витиеватую закорючку, и ему больше не нужно сканировать коммуникатором код в углу документа для отправки электронной подписи.
Петровская сухо попрощалась с Михайловской и, не дожидаясь ответного «до свидания», вышла.
— Её дочь не прошла конкурс в Гимназию, — тихо сказала Михайловская, глядя на закрывшуюся дверь.
Истомин попрощался с Тамарой Александровной, выразившей надежду на то, что всё обойдётся, и отправился в тренерскую. Утешало только то, что учебный год почти закончился.
Когда Истомин вошёл в павильон, где располагалась тренерская, ему навстречу выпрыгнула Соня.
— Даниил Юрьевич, я никому…
— Я в курсе, — оборвал её Истомин и только теперь заметил плохо замаскированный тональным кремом большой синяк и опухший край губы.
— Это ребята. — Соня вытирала кулачком глаза. — Получается, я выдала тайну. Пожарку теперь закрыли.
— Понимаю, — как можно мягче сказал Истомин, внутренне радуясь наконец-то перекрытому лазу студентов к проблемам.
— Спасибо, что не выдали Дину, — обернувшись в дверях, сказала Соня.
Соня была единственной, кто его за это поблагодарил. Сама Дина вообще ничем не показала, что имеет отношение к ночному происшествию.
Приём, блестяще проведённый Агнессой, всё-таки заставил Истомина взять больничный. Из-за непрекращающихся болей в спине приходилось пить таблетки, носить корсет и почти постоянно лежать. Истомин коротал время за книгами. Сам не зная почему, он вдруг почувствовал интерес к произведениям Агнессы Русаковой. Никогда ему не нравились мистические рассказы о призраках и страшных тайнах, он даже посмеивался над Викой, в подростковом возрасте собравшей целую библиотеку подобной литературы.
Сейчас Вика при личном содействии Глеба Русакова устроилась в отдел кадров больницы, где находилась Бэлла. Врачи говорили, что девочка вряд ли сможет полностью восстановиться.
Мама и отец Истомина как будто постарели сразу на несколько лет, а Вика наконец перестала наносить свой «боевой раскрас». Когда Истомин разговаривал с ней по видеосвязи, он даже не сразу её узнал. Вместо раскрашенной маски с резким крикливым голосом и развязными манерами на него смотрела просто уставшая женщина.
Раньше сестра была так занята собой, что ей не хватало времени ни на детей, ни на родителей. Теперь же она восстановилась в Академии, работала и ещё успевала повозиться с младшим сыном.
Истомин звонил домой почти ежедневно, так как мама требовала полного отчёта о каждом визите в Управление. Год назад он уже прошёл все круги Управления, но и во второй раз это оказалось ничуть не легче.
Грибницкий, вызванный в качестве свидетеля, упрямо твердил о своём преклонном возрасте, говорил, что никакой драки не видел, и потому в Службу обеспечения правопорядка не позвонил, а до листовок ему дела не было.
Перекрёстный допрос с Агнессой, тоже вызванной в качестве свидетельницы, прошёл спокойно. Агнесса смотрела в пространство своим отстранённым взглядом и монотонно отвечала на вопросы. Она пересказала все события с подробностями, достойными писателя, но утверждала, что не узнала вторую «правонарушительницу». Зачем она бросилась на неё? Только чтобы сорвать маску. Как она оценивает рукоприкладство со стороны Истомина? Никак. Пусть следователи оценивают. Какого наказания она хочет для Истомина? Пусть следователи решают. Как она относится к содержанию листовок? Собака лает, ветер уносит.
Истомин не знал, что после происшествия в Растяпинске, круто перевернувшего её жизнь, Агнессе пришлось посещать психиатров столько раз, что не сосчитать (триста семьдесят восемь), и она давно научилась отвечать на провокационные вопросы.
Агнесса отказалась предъявлять претензии к Истомину за рукоприкладство. Между тем, это было одно из наиболее серьёзных обвинений в его новом деле. Даже учитывая, что Истомин применил силу по отношению к студентке вне Гимназии и седлал это, защищая другого человека, инцидент грозил проблемами.
Однако Агнесса от обвинений отказалась, да и Вику из клиники не уволили, что было хорошим знаком. Именно за Вику и племянницу волновался Истомин больше всего. Его мама провела в приёмной Русакова несколько часов и всё-таки добилась личной встречи. Потом она почти в слезах описывала «этого чудесного человека», который не только взял на себя все расходы на лечение и реабилитацию, но лично ходатайствовал о восстановлении Вики в Академии и устройстве её на работу. А сын так безответственно напал на его дочь.
Истомин понимал, что за странным поведением Агнессы что-то крылось. Она вышла из кабинета после очной ставки, даже не обернувшись. Но Истомин работал с ней в паре на тренировках Шеня, а теперь ещё и читал её произведения. Отказ Агнессы от претензий можно было объяснить только вынашиванием каких-то планов. В благородство, которое считалось наследственной чертой Русаковых, он не верил.