олодец!» По спине у него пробежал мертвящий холод, заставивший что-то внутри замереть на мгновение, а после остаться в напряжении. Голос повторил: «Добрый молодец!». Очарованный им Терн, не сознавая, что он делает и зачем, шагнул к выходу из «тоннеля». Его тут же ослепил ясный лунный свет; словно софит, направленный на актера на сцене, он освещал выход из «тоннеля». Терн постарался оглядеться, но голос не молчал: он звал, умолял, просил, но не стихал ни на минуту. «Добрый молодец! Добрый мо-о-олодец!» - протяжно и, как показалось Терну, томно пропел голос, видимо, теряя терпение. Ему вдруг стало стыдно: его зовут, его ждут, а он стоит на месте, не двигаясь. С каждым шагом голос приближался и наконец послышался совсем близко: Терн вышел к болотам. Пруд здесь не так сильно зарос травой и рогозом, видимо, где-то протекала маленькая речка, не дававшая воде застояться. Он подобрался поближе к воде, а голос все звал и звал: «Добрый молодец! Наклонись, добрый молодец!» Терн послушно, будто тряпичная кукла, какими играют девчонки лет трех, опустился на колени у самого края и, уперевшись руками в землю, посмотрел вниз. Мелькнуло лицо - молодое, красивое - зним над водой расстелились рыжие кудрявые волосы. Девица улыбнулась, обнажив белые зубы, протянула руки, чтобы обхватить ими Терна за шею. - Добрый молодец! Поцелуй меня, добрый молодец! Посмотри на меня, добрый молодец! - не прекращая, повторяла она, все ближе и ближе притягивая его к себе. А он будто остекленел: не сопротивлялся, не отвечал на ее прикосновения, лишь равнодушно застыл на месте, глядя куда-то сквозь прекрасное, освещенное лунным светом, лицо. - Поцелуй меня! - пробормотала девица, сначала слегка касаясь своими алыми, мокрыми от болотной воды, губами его рта, а после со страстью впиваясь в его уста. Терн не поднял руки, не коснулся рыжих волос, не провел пальцем по бледной коже - он даже не закрыл глаза. В голове отчетливо стучало: «Поцелуй меня, добрый молодец!» - и не прекращался звонкий смех, колокольным звоном разносившийся внутри. - Добрый молодец... - оторвавшись от чужих губ, прошептала девица. - Иди ко мне! Мир резко поддался вниз: девица потащила его за шею прямо в воду, а после и ко дну. * * * Маленьким Терн еще плохо понимал, кто такие отец и мать: у него был только дед Гостомысл, старый, седой и бородатый, а еще совсем не ласковый. Он никогда не звал его по имени, только «Колючка», часто прикрикивал, а иногда и руку поднимал - если было за что. Все-таки до изуверства ему было далеко. Терн как-то спросил, кто это - мать и отец, про которых они и в обрядах говорят, и в мольбах к богам? Гостомысл, наверное впервые в жизни, потрепал его за ухом и сказал: - Отец наш - Черный Гавран[1], а мать - птица Сирин. - А что это значит? - не унимался Терн. - У-у-у, Колючка, на глупые вопросы отвечать что вилами воду загребать. Иди-к отседова. Больше об отце и матери Терн не спрашивал, запомнил только, что звать их Черный Гавран да птица Сирин. Годы шли; он рос, назойливые вопросы снова не давали покоя, но спрашивать у Гостомысла Терн не решался. В старых книгах, которыми полна была их землянка, ответа не нашлось, а спросить больше и не у кого было - они жили одни на всю округу, до самой Великой реки. Когда грянуло ему семнадцать лет, Гостомысл позвал его к себе. - Чую, - говорит, - Мары посланница[2] за мной по пятам бродит. Старик я совсем, хватит с костлявой в прятки играть. Иди, собери сейчас вещи, клубочек волшебный прихвати да дуй к Великой реке. Гостомысл замолчал вдруг, ухватился за сердце, сдавленно промычал что-то - Терн не расслышал. Потом выравнялся - отпустило - похлопал своего воспитанника по плечу: - Там у устья землянка будет - клубочек к ней тебя приведет. Так в той землянке друг мой старинный, приютит на время, а там как знаешь. Был я тебе нянькой смолоду, а теперь своя голова ужо на плечах. Собираясь, Терн поглядывал на старика, который сдавленно кряхтел, сидя на стуле в углу. - Сырой угол там, - наконец не выдержал он. - Пересядь. Гостомысл махнул рукой, мол, не твое дело, снова тяжело задышал, закатывая глаза. На секунду замерев у порога, Терн мельком взглянул на старика: ничего не скажешь, скрючило так скрючило. Внутри что-то зашлось то ли плачем, а то ли уже рыданиями, собравшись в тесный ком. Растил его Гостомысл, растил, а теперь вот так он его покинет - больного, при смерти? Что он, свинья неблагодарная? Терн вмиг подлетел к сундуку, в котором Гостомысл хранил особо ценные книги, вытащил одну в темном кожаном переплете, украшенном черными камнями. Быстро пролистал, нашел нужную страницу, но кроме общих сведений ничего не нашел. Так всегда: не нужно - прям под носом лежит, а понадобится - годами искать будешь. Плюнув на книгу, Терн уложил сумку в углу, а после вышел из землянки. Было раннее утро, когда жаркое ярило только поднималось над горизонтом, и природа дышала свежестью после ночного дождя. «Эх! - подумал Терн, оглядываясь вокруг. - В такой день умирать грешно». Он уселся прямо у порога, загородив единственный проход в землянку, оперся руками о согнутые колени и принялся ждать. Время тянулось медленно и будто совсем остановилось. За Гостомысла он был спокоен: пока не прошла Мара мимо него, старику ничего не грозит. Так думал он, ожидая чужую Смерть, но не для того, чтобы погоревать, а чтобы защитить. Наконец пронесся легкий, но холодный ветер, при этом обжигающий, как адское пламя. Это Мара перешла реку Смородину[3]. Один ее шаг - тысяча верст, и ни одно путешествие не занимает у богини и часа. Обычно является только ее посланница - Терн помнил об этом, хотя даже не надеялся на такой исход - но в этот раз Мара лично пришла забрать человека с собой. Словно из неоткуда появилась молодая женщина в малиновых одеждах, черноволосая и чернобровая. Терн сразу узнал богиню смерти - в книгах ее именно так и описывали. За ней, чуть в тени своей повелительницы, стояла девица с такими же черными волосами, но в пурпурном платье. Руки обеих украшали крупные золотые браслеты, а шеи сжимали широкие металлические колье. Не обращая на него внимания, Мара шагнула ко входу в землянку, но он поднялся и загородил собой путь. - Это что за букашка? - насмешливо сказала богиня, переглядываясь со своей посланницей. - Кто таков? Терн молчал, и посланница ответила за него: - Воспитанник волхва[4]Гостомысла, Терном звать. Откуда посланница знает его по имени, Терн предпочел не думать - все-таки она не простой человек, а точнее и не человек вовсе. Мара широко улыбнулась, совсем по-змеиному; сверкнули белоснежные зубы в обрамлении ярко-красных губ. - Почему пройти мне не даешь, Терн, воспитанник Гостомысла? Али не знаешь, кто я такая и как со мной обращаться надобно? - Знаю, - прямо глядя богине в глаза, бесстрашно заявил Терн. - Ты Мара, а по-простому Смерть костлявая. Посланница богини фыркнула, вздернув острый подбородок, и обиженно сказала: - Имя-то верное, только вот дальше неправильно. Повелительница смертной жизни перед тобой, колючий ты терновник. Но саму Мару его слова ни капли не задели: наоборот, он отдернула свою посланницу и, все так же широко улыбаясь, обратилась к Терну: - Люб ты мне, Гостомыслов воспитанник. Насквозь я тебя вижу: душа у тебя не черная и не белая, а соткана из разных нитей. По сердцу мне такие души, жаль перерезать такие нити жизни. Что бы ты принял в знак моей благосклонности? Терн хотел сказать: «Не приходи за Гостомыслом, » - но в голове щелкнуло. Зачем просить жизнь для того, кто все равно когда-нибудь умрет? Зачем упускать такой шанс, выпадающий только раз в жизни, да и то не каждому? - Молчишь? - не вытерпела Мара. - Может, я сама предложу что-нибудь? Как насчет... бессмертия? Наверное, богиня редко бывала так щедра, коли даже ее посланница, не сдержавшись, ахнула. - Согласен? О таком и мечтать было нельзя, но коли ему предлагали, грех отказываться. Все слова, которые Терн мог сказать, казались глупыми и неуместными, поэтому он просто кивнул. Мара рассмеялась, растягивая алые губы в улыбке; ее глаза св