т рубахи, указал себе на спину, чуть выше свода лопаток. Из-под рубахи выглядывало солнце, окруженное кольцом рун. - Защита от внешнего воздействия на разум, - объяснил довольный произведенным эффектом Яромир. - У всех вошедших в возраст витязей такой есть - у кого-то руны сильнее, у кого-то слабее. Это один из лучших, - указывая на татуировку, похвастался он. Терн с неподдельным интересом разглядывал изображение солнца и круг рун: сделано было и правда на славу. Перун да Ярило [1] - главные защитники настоящего витязя. А Яромиру и вовсе хороши: Перун покровительствует не только воинам, но и царским особам, а Ярило дал царевичу имя. Задумавшись, он потер собственный знак: вот жалко, что от этого папоротника никакого толку! Картинка картинкой, и все. Яромир поправил рубаху, не пряча довольную улыбку, и, словно прочитав мысли Терна, подметил: - Да и место удобнее твоего, не так заметно и спрятать легче. Он опять отвязал лошадей, одну из уздечек передал Терну: - Разомнем ноги, с полверсты еще пройдем. Под ногами, лаская слух, шелестела трава, а над головами простерлись березовые ветви. Сивые то и дело тыкался мордой своему хозяину в плечо, то ли ластясь, то ли подталкивая, мол, идем. Яромир рассеяно трепал коня по гриве, если тот слишком уж усердствовал. В какой-то момент он и вовсе остановился прямо посреди тропы, будто превратившись в соляной столб. - Ну, Сивый, пойдем! - устав «бодаться» с конем, прикрикнул Яромир и потянул за уздечку. - Чего ж здесь такого? Но Сивый не двигался с места, словно видел перед самой невидимую преграду, которую его хозяева не сумели разглядеть. Он упирался как мог, из ноздрей его шел пар, как из вскипевшего чайника. - Да что ж с тобой делать? - в сердцах воскликнул Яромир и отпустил уздечку. - Дурная ты скотина! Но конь не поскакал в обратную сторону, как можно было ожидать; он так же оставался на месте. Терн вдруг подошел к нему, погладил по шелковой гриве. Сивый на удивление смирно себя повел, хотя о его буйный нрав был притчей во языцах. Травник щекой прижался к лошадиной морде, не прекращая что-то неразборчиво бормотать, а потом резко отстранился и, поглядев Сивому в глаза, потянул за уздечку. Конь послушно зашагал за ним вслед. На яромиров пораженный взгляд Терн, гордо прошествовав мимо, ответил своей змеиной ухмылкой: - У нас тоже есть свои преимущества. За густой стеной деревьев оказалась небольшая поляна, заросшая высокой травой. Только ближе к центру земля была присыпана речным песком, а посреди этого участка возвышался резной деревянный столб, густо заросший каким-то вьющимся растением и мхом. От столба на манер спиц в колесе прялки тянулись разрубленные пополам бревна, видимо, когда-то использующиеся как лавки. Это походило на центр деревни старообрядцев, где всегда у идола, почитаемого поселянами, собирались на праздники и обряды. Яриловы витязи давно уже отказались и от кровавых жертв, и от зверских обычаев, оставив только главные праздники и самые безобидные традиции, но по миру продолжали строиться маленькие деревенки, в которых приносили в жертвы не только животных, но и людей. К счастью, эта селение было заброшено много десятков лет назад - избы не выдержали натиска стихии и времени, а идол устоял. - Неплохое местечко, - оглядев поляну, заключил Терн. И правда, что здесь может быть плохого: ясный солнечный свет, росшие по кругу березы, шелест трав. Разве что старый идол, но кто боится деревяшки, причем если бог давно ослабел, не получая из года в год своей доли почитаний. - Дивное! - подтвердил Яромир, опускаясь на одно из бревен. - Перекусим, отдохнем и дальше, в Шепчущую Рощу. Распахнули сумки, вытащили припасы. Как бы много не было еды, запасы все же следовало расходовать экономно, чтобы не помереть от голоду в самый неподходящий момент, поэтому Яромир, четко определив доли на каждый день их пути, поровну разломил краюху хлеба. Зелено вино он решил не трогать; сейчас в нем нужды да пользы нет, наоборот, один вред. Он протянул Терну кусок хлеба, но вдруг обнаружил, что пальцы не разгибаются, будто не желают отдавать еду. «Глупость!» - подумал Яромир и сделал еще усилие, но рука сомкнулась в кулак. Слова, которых и в мыслях не было, слетели с языка прежде, чем Яромир успел их обдумать: - Обойдешься! На чужой каравай рот не разевай! Лицо Терна вытянулось от удивления. За два дня, проведенных в пути, он уж было решил, что Яромир вполне себе неплохо к нему относиться. Да что скрывать: он и сам стал воспринимать царевича как приятеля. - Коли чужой, так сам лапы не протягивай! - он и сам не понял, почему сказал это. Быстрее, чем он успел сообразить, что происходит, рука потянулась и с силой опустилась Яромиру на ладонь. Кусок хлеба упал на бревно. Он обратил взгляд на Яромира и едва не обомлел: на него смотрело перекошенное злобой лицо, только глаза еще оставались прежними. - Ах ты шельма! - Яромир подскочил, как пчелой ужаленный, и схватил Терна за шиворот. - Я его из передряг вытаскиваю, а он выеживается! Терн уже был в таком положении: три дня назад Лихой так же держал его за воротник над землей. Но то, что повторится прозвучавшая не так давно фраза, но уже не по его воле, Терн не ожидал. - К счастью, «шельма» не вашего рода, не бражнического, - почти выплюнул он Яромиру в лицо. Тот вскинул было руку, но, замешкавшись на секунду, вдруг разжал другую - Терн, больше никем не удерживаемый, повалился на бревно. - Да что я творю?! - безвольно опустив дрожащие руки вдоль тела, бесцветным голосом просипел Яромир. А потом он снова изменился в лице - слепая беспричинная ярость прогнала рассеяность - и опять заговорил, но уже зло: - Коли б я тебя не вытащил тогда из амбара, уже в четырех разных концах поля валялся бы - к лошадям за руки-за ноги недолго привязывать[2]! Так вместо того, чтобы шкуру свою спасать, змеиногорскому князю на глаза попался! Дурачина! Терн не отставал: - Да коли б не ты да приятель твой пустоголовый, я бы и не попал к вам! Спас он меня - эко диво! А кто просил? Они бранились, шагая по кругу, как бойцы перед дракой, чуть отведя назад руки. - Кто просил? - не унимался Терн, хотя никак не мог понять, почему он все это говорит. - Благодетель, царь-батюшка! Или я поторопился? Царевич, да и то опальный[3], глядишь, царь после той драки на пиру уже и нового наследника выбрал! Разделявшее их расстояние резко сократилось: Яромир взревел раненным зверем и кинулся с кулаками на Терна. Тот поначалу старался отбиваться, но увертываться выходило лучше. Словно сквозь сон он услышал громкое ржание лошадей, а после краем глаза заметил, что кони, сумев сломать ветки, к которым были привязаны, бросились врассыпную. Тут бы им остановиться, прекратить ссору, но обуревавшее их чувство злости смело все остатки здравого смысла. Яромир со всей силы толкнул его в грудь, и Терн больно ударился спиной о столб, сорвав часть вьюнка и мха. Открывшееся дерево, испещренное рунами, светилось темно-синим. На секунду Терн замер; где же он видел такие символы? В висках заныло, когда он попытался напрячь память, но нужное знание все же всплыло в голове. Переруг. Бог ссор и раздора, тот, у кого даже не было постоянных жрецов. Со временем они начинали ругаться, пускали в ход кулаки и по очереди покидали капища - кто от злобы на других жрецов, кто по принуждению. Гостомысл даже рассказывал как-то о жреце Переруга, который выжил из деревни всех своих сотоварищей, а после, оставшись один, ссорился сам с собой. Но чего боялся Переруг? Мелкое божество, которое мог сокрушить любой бессмертный. Но надеяться на помощь богов смысла не было: Терн давно не возносил к ним свои молитвы и не приносил даров. Мысль, перебиваемая самыми грязными ругательствами, которые подсовывал ему Переруг, сверкнула и загорелась как яркий огонь среди туманной ночи. Огонь! Чтобы отвлечь Яромира, он сорвал с идола еще пучок вьюнка и, размахнувшись, угодил прямо в цель. «Парик» из мха закрыл Яромиру лицо, и пока он пытался стряхнуть с себя растение, Терн прижал ладонь к столбу и быстро забормотал магическую формулу. По пальцам пробежала искра, и дерево под его рукой опалилось невидимым огнем. Почерневшие руны прекратили светиться, и вдруг столб вспыхнул, объятый пламенем - Терн едва успел отшатнуться. Идол Переруга полыхал с минуту; Терн и Яромир, наконец избавившийся от мха и вьюнка, отошли к краю поляны и молча смотрели на неистовое пламя. С каждой потухшей руне на дереве их мысли очищались от надуманных обид и намерений поссориться. Когда столб покосился и с оглушающим треском повалился наземь, они переглянулись и, молча подхватив сумки с припасами, которые, к счастью, остались на месте, направились подальше от поляны. * * * Лада, опять затворив дверь и ставни, взяла в руки зеркальце и снова певуче протянула волшебные слова. В этот раз стекло долго не желало показывать требуемое: оно то темнело, то заходилось цветными волнами. Приговор[4] пришлось повторить трижды, прежде чем Лада увидела наконец тропинку посреди молодого березняка и топающих по ней путников. С удивлением она отметила, что в прошлый раз они были на лошадях. Смеркалось, отгорел закат, и путники наконец решили устроиться на ночлег. Выбрав место, они некоторое время собирали ветки на костер, а когда огонь запылал, сели рядом и принялись за трапезу. Лада, не зная, зачем они путешествуют вдвоем, все же отметила для себя - что-то изменилось. Если в прошлый раз Яромир и Терн переругивались, кляня один другого на ч