вно. Он обратил взгляд на Яромира и едва не обомлел: на него смотрело перекошенное злобой лицо, только глаза еще оставались прежними. - Ах ты шельма! - Яромир подскочил, как пчелой ужаленный, и схватил Терна за шиворот. - Я его из передряг вытаскиваю, а он выеживается! Терн уже был в таком положении: три дня назад Лихой так же держал его за воротник над землей. Но то, что повторится прозвучавшая не так давно фраза, но уже не по его воле, Терн не ожидал. - К счастью, «шельма» не вашего рода, не бражнического, - почти выплюнул он Яромиру в лицо. Тот вскинул было руку, но, замешкавшись на секунду, вдруг разжал другую - Терн, больше никем не удерживаемый, повалился на бревно. - Да что я творю?! - безвольно опустив дрожащие руки вдоль тела, бесцветным голосом просипел Яромир. А потом он снова изменился в лице - слепая беспричинная ярость прогнала рассеяность - и опять заговорил, но уже зло: - Коли б я тебя не вытащил тогда из амбара, уже в четырех разных концах поля валялся бы - к лошадям за руки-за ноги недолго привязывать[2]! Так вместо того, чтобы шкуру свою спасать, змеиногорскому князю на глаза попался! Дурачина! Терн не отставал: - Да коли б не ты да приятель твой пустоголовый, я бы и не попал к вам! Спас он меня - эко диво! А кто просил? Они бранились, шагая по кругу, как бойцы перед дракой, чуть отведя назад руки. - Кто просил? - не унимался Терн, хотя никак не мог понять, почему он все это говорит. - Благодетель, царь-батюшка! Или я поторопился? Царевич, да и то опальный[3], глядишь, царь после той драки на пиру уже и нового наследника выбрал! Разделявшее их расстояние резко сократилось: Яромир взревел раненным зверем и кинулся с кулаками на Терна. Тот поначалу старался отбиваться, но увертываться выходило лучше. Словно сквозь сон он услышал громкое ржание лошадей, а после краем глаза заметил, что кони, сумев сломать ветки, к которым были привязаны, бросились врассыпную. Тут бы им остановиться, прекратить ссору, но обуревавшее их чувство злости смело все остатки здравого смысла. Яромир со всей силы толкнул его в грудь, и Терн больно ударился спиной о столб, сорвав часть вьюнка и мха. Открывшееся дерево, испещренное рунами, светилось темно-синим. На секунду Терн замер; где же он видел такие символы? В висках заныло, когда он попытался напрячь память, но нужное знание все же всплыло в голове. Переруг. Бог ссор и раздора, тот, у кого даже не было постоянных жрецов. Со временем они начинали ругаться, пускали в ход кулаки и по очереди покидали капища - кто от злобы на других жрецов, кто по принуждению. Гостомысл даже рассказывал как-то о жреце Переруга, который выжил из деревни всех своих сотоварищей, а после, оставшись один, ссорился сам с собой. Но чего боялся Переруг? Мелкое божество, которое мог сокрушить любой бессмертный. Но надеяться на помощь богов смысла не было: Терн давно не возносил к ним свои молитвы и не приносил даров. Мысль, перебиваемая самыми грязными ругательствами, которые подсовывал ему Переруг, сверкнула и загорелась как яркий огонь среди туманной ночи. Огонь! Чтобы отвлечь Яромира, он сорвал с идола еще пучок вьюнка и, размахнувшись, угодил прямо в цель. «Парик» из мха закрыл Яромиру лицо, и пока он пытался стряхнуть с себя растение, Терн прижал ладонь к столбу и быстро забормотал магическую формулу. По пальцам пробежала искра, и дерево под его рукой опалилось невидимым огнем. Почерневшие руны прекратили светиться, и вдруг столб вспыхнул, объятый пламенем - Терн едва успел отшатнуться. Идол Переруга полыхал с минуту; Терн и Яромир, наконец избавившийся от мха и вьюнка, отошли к краю поляны и молча смотрели на неистовое пламя. С каждой потухшей руне на дереве их мысли очищались от надуманных обид и намерений поссориться. Когда столб покосился и с оглушающим треском повалился наземь, они переглянулись и, молча подхватив сумки с припасами, которые, к счастью, остались на месте, направились подальше от поляны. * * * Лада, опять затворив дверь и ставни, взяла в руки зеркальце и снова певуче протянула волшебные слова. В этот раз стекло долго не желало показывать требуемое: оно то темнело, то заходилось цветными волнами. Приговор[4] пришлось повторить трижды, прежде чем Лада увидела наконец тропинку посреди молодого березняка и топающих по ней путников. С удивлением она отметила, что в прошлый раз они были на лошадях. Смеркалось, отгорел закат, и путники наконец решили устроиться на ночлег. Выбрав место, они некоторое время собирали ветки на костер, а когда огонь запылал, сели рядом и принялись за трапезу. Лада, не зная, зачем они путешествуют вдвоем, все же отметила для себя - что-то изменилось. Если в прошлый раз Яромир и Терн переругивались, кляня один другого на чем свет стоит, то сейчас оба молчали и словно бы избегали смотреть друг другу в глаза. Наконец Яромир отложил еду и, тяжело вздохнув, будто собираясь с духом, с трудом сказал: - Ты извини меня... ну, за все, что я наговорил. Он сидел, уперев локти в широко расставленные колени и опустив голову. Пламя костра отбрасывало на него свет, и волосы казались еще темнее, а скулы четче. - Ты не виноват в том, что Лихой решил заработать на твоей шкуре. Да и по Змеиным горкам я тебя зря отправил: забыл, что князь местный все лазутчиков боится больше чем кары богов да отряды везде расставляет. Терн тоже старался не глядеть на царевича: так же пряча глаза, он медленно протянул: - Так чего же царь ему этого не запретит? На лице у Яромира появилась грустная ухмылка. - А как им запретишь?.. Вроде одно царство, а дружины у каждого князя свои, каждый сам в своей волости заправляет. Чуть что, так сразу бунт. Языки костра облизывали усыпанный звездами небосвод, такой прекрасный, что оба, и Яромир, и Терн, загляделись. У каждого в душе пробудилось что-то светлое, доброе. Яромир представил день, когда вместе с птицей вернется домой. Вот перед ним торжественно распахивают двери главного зала, люди стоят по обе стороны, с восторгом глядят на него. Он сегодня герой, и никто больше не смеет сказать про него «недостойный». Присутствующие вдруг одновременно бьют ему челом; где-то позади склонили головы змеиногорские княжичи. Терн же видел бескрайние поля, стольные грады, маленькие деревеньки: везде с ним говорят с особым почтением, а в Свящеенной Дубраве его с хлебом-солью встречает Лада, улыбающаяся, в праздничных одеждах. Пока эти двое молчали, замечтавшись, Лада разглядывала их с присущей женщине внимательностью. Одежда вся в мутных разводах, будто ее выстирали в грязной воде и оставили сушиться, не отжав как следует. Обувь у обоих покрылась дорожной пылью, а в волосах у Яромира застрял короткий стебель вьюнка. Лада так и не смогла разгадать, зачем они отправились в путь вдвоем. Терна она видела только на пиру, и там он не подходил к Яромиру, наоборот, постарался уйти до того, как его заметят. Потом Терн поднялся на ноги, сделал несколько шагов. Резко обернулся и выпалил на одном дыхании: - Ты меня тоже прости, царевич. Околесицу я какую-то сказал, Переруг разум затмил. Яромир опустил голову еще ниже. Ладе он показался в этот момент... жалким, нет, обиженным, растоптанным. - Царевич... - тихо повторил за Терном он. - Да какой царевич - смех один! Лада многое могла бы возразить ему, да не было ее там, в молодом березняке, у костра. Не было сил докричаться до Яромира, который, может, за тысячу верст от Священной Дубравы. Она понадеялась, что Терн скажет что-нибудь ободряющее, но он не сказал, только снова опустился на бревно. - А такой же, как я - никакой. Было б из-за чего горевать. Лада сама не заметила, как стала улыбаться: он все-таки сказал. Не самое лучшее из всего многообразия утешений и подбадриваний, но уже кое-что. Вслед за ней улыбнулся Яромир, слегка, но уже не с печалью. Они резко выпрямился, слегка отвел руки назад, упираясь ими в бревно, на котором сидел, а потом сказал, никого особо не спрашивая: - Одного не пойму - почему знак не сработал? Терн сделал вид, что задумался: почесал затылок, прищурил один глаз, глядя в небо, потом второй. - Против бога, даже такого мелкого как Переруг, не каждый сдюжит, и не каждая защита поможет. Ты все ж приходил в сознание, толковый у тебя знак. На протяжение всего разговора Лада мысленно складывала один к одному куски головоломки: Переруг, неловкие извинения, упоминания о знаке. Конечно, они о солнце, символе Ярила, которое носит на себе каждый витязь со дня, когда был признан мужчиной. Если от житейских несчастий защищает вышивка на рубахах да кушаках, сделанная заботливыми руками матери или сестры, то от злых духов и колдовства спасает сам бог весеннего солнца. Вообще Лада считала себя неглупой девицей: она с легкостью воссоздала произошедшее, пропустив лишь несколько моментов. Ясно, что повстречался им на пути Переруг, рассорил. Возвели друг на друга напраслину, а теперь не знают, куда от стыда прятаться. Вглядываясь в зеркальце, Лада только покачала головой - мужчины! Разговор продолжился; Яромир, воспрянув духом, снова проявил любопытство. - Столб сгорел в минуту, хотя огня нигде не было. Отчего бы ему загореться? Со стороны могло показаться, будто вопрос это очень уж простодушный, но Лада-то точно знала, что все не так просто. Зеркальце показало ей Яромира крупным планом, и она безошибочно определила - он юлит, пытается вывести Терна на откровенный разговор. - Странное дело, - согласился травник, старательно делая вид, будто он ничего об этом не знает. - Пути