ем свет стоит, то сейчас оба молчали и словно бы избегали смотреть друг другу в глаза. Наконец Яромир отложил еду и, тяжело вздохнув, будто собираясь с духом, с трудом сказал: - Ты извини меня... ну, за все, что я наговорил. Он сидел, уперев локти в широко расставленные колени и опустив голову. Пламя костра отбрасывало на него свет, и волосы казались еще темнее, а скулы четче. - Ты не виноват в том, что Лихой решил заработать на твоей шкуре. Да и по Змеиным горкам я тебя зря отправил: забыл, что князь местный все лазутчиков боится больше чем кары богов да отряды везде расставляет. Терн тоже старался не глядеть на царевича: так же пряча глаза, он медленно протянул: - Так чего же царь ему этого не запретит? На лице у Яромира появилась грустная ухмылка. - А как им запретишь?.. Вроде одно царство, а дружины у каждого князя свои, каждый сам в своей волости заправляет. Чуть что, так сразу бунт. Языки костра облизывали усыпанный звездами небосвод, такой прекрасный, что оба, и Яромир, и Терн, загляделись. У каждого в душе пробудилось что-то светлое, доброе. Яромир представил день, когда вместе с птицей вернется домой. Вот перед ним торжественно распахивают двери главного зала, люди стоят по обе стороны, с восторгом глядят на него. Он сегодня герой, и никто больше не смеет сказать про него «недостойный». Присутствующие вдруг одновременно бьют ему челом; где-то позади склонили головы змеиногорские княжичи. Терн же видел бескрайние поля, стольные грады, маленькие деревеньки: везде с ним говорят с особым почтением, а в Свящеенной Дубраве его с хлебом-солью встречает Лада, улыбающаяся, в праздничных одеждах. Пока эти двое молчали, замечтавшись, Лада разглядывала их с присущей женщине внимательностью. Одежда вся в мутных разводах, будто ее выстирали в грязной воде и оставили сушиться, не отжав как следует. Обувь у обоих покрылась дорожной пылью, а в волосах у Яромира застрял короткий стебель вьюнка. Лада так и не смогла разгадать, зачем они отправились в путь вдвоем. Терна она видела только на пиру, и там он не подходил к Яромиру, наоборот, постарался уйти до того, как его заметят. Потом Терн поднялся на ноги, сделал несколько шагов. Резко обернулся и выпалил на одном дыхании: - Ты меня тоже прости, царевич. Околесицу я какую-то сказал, Переруг разум затмил. Яромир опустил голову еще ниже. Ладе он показался в этот момент... жалким, нет, обиженным, растоптанным. - Царевич... - тихо повторил за Терном он. - Да какой царевич - смех один! Лада многое могла бы возразить ему, да не было ее там, в молодом березняке, у костра. Не было сил докричаться до Яромира, который, может, за тысячу верст от Священной Дубравы. Она понадеялась, что Терн скажет что-нибудь ободряющее, но он не сказал, только снова опустился на бревно. - А такой же, как я - никакой. Было б из-за чего горевать. Лада сама не заметила, как стала улыбаться: он все-таки сказал. Не самое лучшее из всего многообразия утешений и подбадриваний, но уже кое-что. Вслед за ней улыбнулся Яромир, слегка, но уже не с печалью. Они резко выпрямился, слегка отвел руки назад, упираясь ими в бревно, на котором сидел, а потом сказал, никого особо не спрашивая: - Одного не пойму - почему знак не сработал? Терн сделал вид, что задумался: почесал затылок, прищурил один глаз, глядя в небо, потом второй. - Против бога, даже такого мелкого как Переруг, не каждый сдюжит, и не каждая защита поможет. Ты все ж приходил в сознание, толковый у тебя знак. На протяжение всего разговора Лада мысленно складывала один к одному куски головоломки: Переруг, неловкие извинения, упоминания о знаке. Конечно, они о солнце, символе Ярила, которое носит на себе каждый витязь со дня, когда был признан мужчиной. Если от житейских несчастий защищает вышивка на рубахах да кушаках, сделанная заботливыми руками матери или сестры, то от злых духов и колдовства спасает сам бог весеннего солнца. Вообще Лада считала себя неглупой девицей: она с легкостью воссоздала произошедшее, пропустив лишь несколько моментов. Ясно, что повстречался им на пути Переруг, рассорил. Возвели друг на друга напраслину, а теперь не знают, куда от стыда прятаться. Вглядываясь в зеркальце, Лада только покачала головой - мужчины! Разговор продолжился; Яромир, воспрянув духом, снова проявил любопытство. - Столб сгорел в минуту, хотя огня нигде не было. Отчего бы ему загореться? Со стороны могло показаться, будто вопрос это очень уж простодушный, но Лада-то точно знала, что все не так просто. Зеркальце показало ей Яромира крупным планом, и она безошибочно определила - он юлит, пытается вывести Терна на откровенный разговор. - Странное дело, - согласился травник, старательно делая вид, будто он ничего об этом не знает. - Пути богов неисповедимы, глядишь, решили помочь. На лице у него мелькнула знакомая уже змеиная улыбка, только ей больше никого не удалось сбить с толку. Яромир, поблескивая глазами, хмыкнул, давая понять, что его так просто не проведешь. Оба - и Терн, и Яромир - надеялись, что их подозрения беспочвены. Лада вздохнула и, решив не досматривать, отложила зеркальце; стекло тут же подернулось дымкой. Она прекрасно поняла, что Терн имеет отношение к сгоревшему идолу, но при этом не желает сознаться в этом, а Яромир догадывается об этом, но прямо не говорит. Поднявшись на ноги, она прошлась по комнате, а потом шагнула к окну и распахнула ставни. Горницу залил ясный свет, наполнили птичьи голоса, и Лада довольно сощурилась, подставляя лицо солнечным лучам. Опершись локтями о раму, она слегка высунулась из окна и снова замечталась. Потом не утерпела, кинулась к сундуку с приданным. Сверху, на свернутых холстах лежали пяльца с начатой вышивкой. Лада заботливо разгладила перекрутившуюся нить, взяла в руки иголку и, на ходу вышивая, опять подошла к окну. В горнице у каждой из княжон стояло по резной скамеечке, у самого окошка, чтобы удобнее было заниматься рукоделием: и веселее на солнышке, и свет лучше падает. Лада, не глядючи, опустилась на скамеечку, продолжила вышивать. Под иголкой постепенно расцветали желтые цветы, которые Лада потом обрамит зелеными листьями. - Да за речкой, за речушкой, солнышко встает, Углядит девица в тереме, косы заплетет, - пропела она скорее по привычке, чем по желанию. Последний месяц вышивкой ей приходилось заниматься только на вечерах в чужих избах да теремах, где песня или сказка являлись неотъемлемыми. Но песня полилась так легко и беззаботно, что Лада сама уж захотела ее закончить. - Ленты яркие, ленты длинные, ленты кружева, На свидание собирается, видно влюблена. Да за речкой, за речушкой, солнце уж зашло, Отклика во взгляде милого сердце не нашло. Коль не люба я, коль не по сердцу, коли не мила, Не подумай, да не вспомни ты, что я влюблена. В песне были еще строчки, но внизу кто-то громко свистнул так, что Лада подскочила на месте и едва не выронила пяльцы. Она, оставив рукоделие, тут же высунулась в окно, чтобы выяснить, кто же так ее напугал. У молодой вишни стоял, запрокинув голову, прислонившийся к стволу Лихой. Завидев Ладу, он еще раз свистнул, только тише, да расплылся в самодовольной улыбке. Особое наслаждение ему доставил тот факт, что она высунулась из окошка поглядеть, кто там: Лихой слепо верил, что это лишь из интереса к нему самому, а не из-за возмущения. - Лада Ярославна! - позвал он. - Иль просто Ладой можно, а? Тут же потеряв к происходящему интерес, она сухо сказала: - Иди, куда шел. Но Лихой не унимался. - А коли люба, коли по сердцу? Неужель влюблена? - он выразительно подмигнул, отталкиваясь от дерева и становясь во весь рост. - Даже если и так, то не по тебе вздыхаю, - сказала, как отрезала, Лада, уже взявшись за петли ставней. - А чем я тебе не люб? Силен, красив, умен - чем не милый друг да жених? Но больше она его не слушала, только цокнула языком да захлонула ставни. Провела пальцем по шелковым нитям вышивки, отложила пяльца обратно в сундук. Тяжелая крышка захлопнулась, отыграв конец не только мечтаньям Лады, но и хорошему настроению.