родился бесконечный океан и мать сыра земля, а уж потом боги и сами люди. У самого горизонта девки собирались по воду; в Дубраве давно был устроен огромный колодец на главной площади и по одному у каждого из четырех выходов, но ведь в самом центре города не так-то легко спрятаться от лишних ушей. Вот и ходили девки к лесному ручью, отговариваясь, что вода там чище да приятнее на вкус. Только потом каждая все равно выплескивала воду, набранную в ручье, из ведра и торопливо шла к колодцу. Когда-то давно, еще в граде Калиновом, Лада так же бегала с девушками по воду, да только не к реке, а к колодцу: вода в этом городе, если не с колодца, желтоватая да невкусная. Сейчас же не то что не солидно - не зовут ведь. Несмотря на то, что Лада изо всех сил старалась, девушки при виде нее кланялись и молча ждали, когда же княжна позволит им идти по своим делам или отправит с поручением. И так длилось уже целых пять лет, с тех самых пор, когда умер князь Калинина града и княгиня Горислава решила отправить дочь подальше от козней приближенных и недовольств простого люда. Долгое время в Калиновом граде не стихали беспорядки и недовольства, но княгиня сумела их усмирить. Лада, получая с проезжими людьми новости из родного города, удивлялась, почему мать никак не позволит ей вернуться: если там снова безопасно, зачем ей сидеть в Священной Дубраве. Она писала и писала, письма в руках проезжающих отправлялись в Калинов град, но ответа не было. Умаявшись от неопределенности своего положения, Лада схватила однажды в руки зеркальце и, пропев нужные слова, попросила: - Покажи мне матушку. В помутневшей зеркальной глади отразилась темная горница: был день, но ставни плотно закрыли, не давая пробиться солнечному свету. Чиркнуло огниво, сначала раз, потом другой; вспыхнуло неистовое пламя, тут же превратившееся в маленький огонек на конце свечного фитиля. Из мрака выступило лицо, плохо освещенное свечой, а потому казавшееся страшно худым. Лада покачала головой: какой обман зрения! Матушка всегда была дородной женщиной. От одной свечи княгиня зажгла другую и, убедившись, что света достаточно, села за стол. Вытащив из потайного ящика бумагу - научное достижение народов Востока, пока плохо изученное - она достала маленькую кисточку. На бумагу одна за одной ложились буквы. - Покажи листок. Изображение сосредоточилось на тексте: «Сестрица моя любезная Лебедь Всеславна! Как живешь-поживаешь ты в Священной Дубраве? Хороши ли дела али плохи? Живы-здоровы муж с сыном? Коли б не было особой надобности, не писала бы я тебе сейчас. Сердце мое разрывается: Ладушка назад в град Калинов рвется, письмо за письмом отсылает. Ты-то уж знаешь, что негоже ей возвращаться одной, пусть даже и от тетки. Скажет люд: „Зря столько лет в чужом городе куковала! Давно нашла бы витязя удалого да с ним воротилась аки невеста с женихом“. Ждут люди, что будет у них снова князь. Здешние бы тоже не прочь за Ладину руку побороться, но коли нет ее в городе, так пусть уж в Дубраве муж отыщется. Умоляю тебя, сестрица разлюбезная, подыщи дочери моей жениха достойного, такого, чтобы князем мог стать. Коли б не молва, я и вовсе бы ее за Яромира просила просватать, но ты же знаешь здешний люд! Раскудахчутся, мол, за двоюродного брата отдают, не по-людски, мол, это. А то что у самих молодуха от свекра непраздной[1. беременной] становится, так это ничего! И не пускай ее без жениха обратно: лучше дождитесь, когда ей осьмнадцать стукнет, да свадьбу отыграйте, чтобы сам царь-батюшка сватом был. Сестрица твоя, Горислава» Зеркальце помутнело - видно, опять заштормило у берегов морских - и Лада поскорее упрятала зеркальце. С тех пор не могла она забыть о том, что домой она вернется уже женой. Все внутри нее восставало против такого брака, и не потому, что не по любви, как только в сказках бывает, а оттого что из выгоды личной. Конечно, всяк на ней женится, если после того князем Калинова града станет, второго по мощи и величине после Священной Дубравы. Изредка Лада забывала об этом, несколько раз, замечтавшись, представляла, как с Терном рука об руку въедет в ворота из красного кирпича. Мечты, где ваша сладость? Та, что заключена в вашем исполнении? Нет, теперь уж точно нет шанса на претворение их в жизнь: Яромир вместе с Терном уехали, а осьмнадцать ей стукнет уже после Иванова дня. Под окнами остановились те самые девки, что ходили к ручью. Сначала они перешептывались, а потом вдруг, прикрыв ладонями уста, захихикали. Одна из девиц подала Ладе знак - повернись! Лада резко крутнула головой и едва не вывалилась из окна от испуга, но мужские руки, которых, как и их хозяина, вообще не должно было быть в ее горнице, подхватили ее за талию. - Коли люба мне, коли по сердцу... - попытался пропеть Лихой, не знамо как оказавшийся в ее горнице и все еще удерживающий ее за талию. - Девицы красные, - обратился он к зрительницам под окном, - не оставите ли нас на время? Девицы, хихикая, подхватили ведра и удалились. Тем временем Лихой слегка ослабил хватку, и Ладе удалось вырваться. Оправляя сарафан, она отошла от него как можно дальше, чтобы не представилась больше возможности хватать ее за талию. - Аспид [2.змея]! Опозорить меня решил?! Чтобы по всей Дубраве слух пошел: княжна с витязями в горницах наедине закрывается?! Волосы у нее разметались и выбились из косы, щеки горели, как угли в печи. - Ох, Лада Ярославна! - Лихой, не обращая внимания на ее попытки отойти подальше, сделал шаг вперед. - До слухов ли мне, если сердце в груди рвется наружу, к тебе, Лада Ярославна! Резко шагнув в сторону, Лада опять увеличила расстояние между ними. Ей казалось, что Лихой потихоньку сходит с ума, так неестественно он себя вел. Лада была знакома с ним почти шесть лет, но ни разу еще не видела, чтобы он вел себя, как влюбленный дурак. - Какое сердце?! - ошалело воскликнула она, когда Лихой снова попытался обнять ее. В этот раз выкрутиться не удалось: сама того не ведая, Лада с каждым шагом загоняла себя в угол, где могла стать легкой добычей. И стала. - Вот это! - Лихой резко вцепился в ее запястье и прижал девичью руку к своей груди. - Тоже есть сердце, как у всех, только болит оно сильнее. По вам стенает, Лада Ярославна. Под рукой у нее билось чужое сердце, но совсем не так, как об этом рассказывал его обладатель: медленно, словно бы замирая. На секунду оно застыло и... больше не ударяло. От испуга Лада не могла дернуться и убрать ладонь с остановившегося сердца. В голове осталась лишь одна мысль: «Значит, он мертвяк. Мертвяк!» Лицо у нее побелело, как полотно, и Лихой, заметив это, сам отпустил ее руку. В последний момент Лада кончиками пальцев ощутила, как слабо толкнулось о ребра раньше такое сильное и здоровое сердце. «Все-таки живой...» - не без радости подумала она. Оказавшись вновь свободной, Лада кошкой отскочила от Лихого: тот даже не попытался снова остановить ее. С минуту они молчали. Лада украдкой взглянула на Лихого, которого помнила еще нескладным подростком: русые волосы, могучие плечи, волевой подбородок. Любая была бы рада, обними ее такой витязь, скажи он, что сердце его болит от любви. А она, Лада, только вздыхает от этого тяжко. - Что тебе надобно от меня? - чуть не плача, наконец спросила она. - Мучаешь зачем, перед людьми позоришь? Лихой выпрямился во весь свой богатырский рост, дерзко посмотрел на нее. - Ты, Лада Ярославна, не обессудь [3. прости великодушно], но я о сватовстве у Лебеди Всеславны спрашивался. Одобряет она нашу свадьбу, благословение дает, сказала только ждать Ивана Купала, а потом сватов присылать. У Лады словно бы землю из-под ног выбили. Вот так значит: за спиной тетка с женихами договаривается! И Лихого уже признали окончательным кандидатом, за нее решили давно, когда отыграют свадьбу. Несмотря на письмо, которое ей показало зеркальце, Лада продолжала надеяться, что все это просто ей почудилось и не более того. Она бы и дальше стояла и молчала, думая и думая о том, что до Ивана Купала осталось всего ничего, но ее опять обняли мужские руки, сильные, но не вызывающие ни благоговения, ни нежности. Лада оттолкнула Лихого от себя и тихо, так, что с трудом можно было расслышать, сказала ему: - Уйди. Уйди, Лихой, уйди... - Потом она вдруг резко повысила голос: - Прочь с глаз моих! Дверь за Лихим затворилась, а Лада снова подошла к окну и крепко-накрепко затворила ставни. * * * Оказавшись за дверью в Ладины покои, Лихой несколько раз оглянулся по сторонам, а потом семимильными шагами направился к выходу из царского дворца. Дело у него было важное и пока тайное, так что предусмотрительность стояла сейчас превыше всего. Окольными путями добрался он до ремесленного квартала, где жили в основном портные, сапожники, кузнецы да прочие. Широкая улица представляла собой мощенную дорогу, по обеим краям которой росли обнесенные частоколом избы. Перед каждой стояла небольшая лавка чуть пригляднее сарая, где и выставляли ремесленники образцы своих товаров. В одних лавках поплевывали в потолок или считали мух хозяйские сынки или молодые приказчики, в других здоровые мужики расписывали, какое удобное седло или сапоги можно у них купить за символическую плату. Одно правило ремесленных рядов соблюдалось строго: у сапог - сапоги, у кафтанов - кафтаны. Ремесленникам запрещалось перемешивать ряды, поэтому кузнецы жили в одной стороне, а горшечники - в другой. Лихой быстро миновал кузнечные и сапожничьи ряды, с трудом прошел мимо красавицы из лавки