, коли по сердцу... - попытался пропеть Лихой, не знамо как оказавшийся в ее горнице и все еще удерживающий ее за талию. - Девицы красные, - обратился он к зрительницам под окном, - не оставите ли нас на время? Девицы, хихикая, подхватили ведра и удалились. Тем временем Лихой слегка ослабил хватку, и Ладе удалось вырваться. Оправляя сарафан, она отошла от него как можно дальше, чтобы не представилась больше возможности хватать ее за талию. - Аспид [2.змея]! Опозорить меня решил?! Чтобы по всей Дубраве слух пошел: княжна с витязями в горницах наедине закрывается?! Волосы у нее разметались и выбились из косы, щеки горели, как угли в печи. - Ох, Лада Ярославна! - Лихой, не обращая внимания на ее попытки отойти подальше, сделал шаг вперед. - До слухов ли мне, если сердце в груди рвется наружу, к тебе, Лада Ярославна! Резко шагнув в сторону, Лада опять увеличила расстояние между ними. Ей казалось, что Лихой потихоньку сходит с ума, так неестественно он себя вел. Лада была знакома с ним почти шесть лет, но ни разу еще не видела, чтобы он вел себя, как влюбленный дурак. - Какое сердце?! - ошалело воскликнула она, когда Лихой снова попытался обнять ее. В этот раз выкрутиться не удалось: сама того не ведая, Лада с каждым шагом загоняла себя в угол, где могла стать легкой добычей. И стала. - Вот это! - Лихой резко вцепился в ее запястье и прижал девичью руку к своей груди. - Тоже есть сердце, как у всех, только болит оно сильнее. По вам стенает, Лада Ярославна. Под рукой у нее билось чужое сердце, но совсем не так, как об этом рассказывал его обладатель: медленно, словно бы замирая. На секунду оно застыло и... больше не ударяло. От испуга Лада не могла дернуться и убрать ладонь с остановившегося сердца. В голове осталась лишь одна мысль: «Значит, он мертвяк. Мертвяк!» Лицо у нее побелело, как полотно, и Лихой, заметив это, сам отпустил ее руку. В последний момент Лада кончиками пальцев ощутила, как слабо толкнулось о ребра раньше такое сильное и здоровое сердце. «Все-таки живой...» - не без радости подумала она. Оказавшись вновь свободной, Лада кошкой отскочила от Лихого: тот даже не попытался снова остановить ее. С минуту они молчали. Лада украдкой взглянула на Лихого, которого помнила еще нескладным подростком: русые волосы, могучие плечи, волевой подбородок. Любая была бы рада, обними ее такой витязь, скажи он, что сердце его болит от любви. А она, Лада, только вздыхает от этого тяжко. - Что тебе надобно от меня? - чуть не плача, наконец спросила она. - Мучаешь зачем, перед людьми позоришь? Лихой выпрямился во весь свой богатырский рост, дерзко посмотрел на нее. - Ты, Лада Ярославна, не обессудь [3. прости великодушно], но я о сватовстве у Лебеди Всеславны спрашивался. Одобряет она нашу свадьбу, благословение дает, сказала только ждать Ивана Купала, а потом сватов присылать. У Лады словно бы землю из-под ног выбили. Вот так значит: за спиной тетка с женихами договаривается! И Лихого уже признали окончательным кандидатом, за нее решили давно, когда отыграют свадьбу. Несмотря на письмо, которое ей показало зеркальце, Лада продолжала надеяться, что все это просто ей почудилось и не более того. Она бы и дальше стояла и молчала, думая и думая о том, что до Ивана Купала осталось всего ничего, но ее опять обняли мужские руки, сильные, но не вызывающие ни благоговения, ни нежности. Лада оттолкнула Лихого от себя и тихо, так, что с трудом можно было расслышать, сказала ему: - Уйди. Уйди, Лихой, уйди... - Потом она вдруг резко повысила голос: - Прочь с глаз моих! Дверь за Лихим затворилась, а Лада снова подошла к окну и крепко-накрепко затворила ставни. * * * Оказавшись за дверью в Ладины покои, Лихой несколько раз оглянулся по сторонам, а потом семимильными шагами направился к выходу из царского дворца. Дело у него было важное и пока тайное, так что предусмотрительность стояла сейчас превыше всего. Окольными путями добрался он до ремесленного квартала, где жили в основном портные, сапожники, кузнецы да прочие. Широкая улица представляла собой мощенную дорогу, по обеим краям которой росли обнесенные частоколом избы. Перед каждой стояла небольшая лавка чуть пригляднее сарая, где и выставляли ремесленники образцы своих товаров. В одних лавках поплевывали в потолок или считали мух хозяйские сынки или молодые приказчики, в других здоровые мужики расписывали, какое удобное седло или сапоги можно у них купить за символическую плату. Одно правило ремесленных рядов соблюдалось строго: у сапог - сапоги, у кафтанов - кафтаны. Ремесленникам запрещалось перемешивать ряды, поэтому кузнецы жили в одной стороне, а горшечники - в другой. Лихой быстро миновал кузнечные и сапожничьи ряды, с трудом прошел мимо красавицы из лавки с расписными горшками и все-таки добрался до портных. Каждый выставлял напоказ кафтаны один другого лучше: у кого диковинного шелку, у кого золотыми нитями расшитый. Но, как бы ни старались зазывалы, Лихой прошагал мимо и остановился у последней в ряду избы. Изба эта хоть и была ладной да крепкой, но все-таки на фоне соседских смотрелась сиро и убого, а лавки с товаром перед ней и вовсе не было. Тем не менее, Лихой постучался в именно эти ворота. Ему пришлось подождать, пока хромой старик доковылял до ворот и отпер их перед своим гостем. - Ты вовремя, - только и сказал он, пропуская Лихого во двор. Они прошли в избу, внутри оказавшуюся куда чище и светлее, чем снаружи. Старик кивнул гостю на лавку у стены, а сам направился к печи, в угол, скрытый от посторонних глаз куском дешевой ткани. Стукнула тяжелая крышка сундука, в каких обычно хранят приданное еще маленьким девчушкам. - Я бы сам тебе сказал, что все готово, да внук мой совсем про дедовы наказы забыл - на реку карасей ловить убежал, - бормотал старик, волочась в сторону гостя со свертком в руках. Он добрался до стола, поманил Лихого пальцем и, когда тот подошел, развернул бечевку на свертке. Под тканью оказался аккуратно сложенный кафтан синего цвета. Старик расправил его на столе, едва касаясь пальцами ткани. - Ну, какова работа? - спросил он, горделиво улыбаясь. Лихой молчал, только то там, то здесь касался ладонями шелковых рукавов, вышитых золотыми нитками узоров и морского жемчуга. - Это... это где ж ты такую красоту достал? - указывая на жемчужины, ахнул он. - Золотых двадцать, не меньше за такой жемчуг уплатить надобно. Старик улыбался, довольный произведенным эффектом. - Ну, за жемчуг все тридцать плачено, а вот сама работа на сотню тянет, а, Лихой? Витязь молча кивнул и вытащил из-за пазухи кошель, приятно звякнувший, когда его опустили на стол. Тогда старик, не пересчитывая денег, осторожно взял кафтан руки: - Ну-ка, примерь. Кафтан сидел как влитой. Лихой довольно глядел на свое отражение в начищенном блюде, принесенном стариком-портным, а про себя радостно думал: «Ну чем не жених? Чем не князь?» Сзади задребезжал голос портного: - Эх, в такой одеже не Лихой ты боле, а княжны Лады Ярославны жених, князь Светозар. Нечего было сказать Лихому. Да и не Лихой он больше, а жених, князь Светозар Баженович. Новый правитель Калинова града. * * * На рассвете, как планировалось, путь продолжить не удалось - и Терн, и Яромир бессовестно проспали после своих полуночных бесед. Проснулись они, когда солнце приближалось к зениту, почти в полдень; настроение сразу упало. - Тащиться теперь по самому солнцепеку, - недовольно проворчал Терн, вытряхивая пыль из правого сапога. Яромир согласно кивнул, отхлебывая из припасенной фляжки с хмельным медом - глядишь, прогонит сон. Делать было нечего, ведь рано или поздно все равно придется встать и идти. Как это обычно бывает, когда делаешь что-то не в охотку [4. без желания], со стоянки снимались они медленно и неторопливо и в путь отправились только после полудня. От лени ли или от недосыпа Яромир плюнул на компас и ориентироваться стал по солнцу. С каждым шагом становилось все тяжелее и тяжелее идти: солнце припекало, а лес, как на беду, вскоре закончился вместе с деревьями. Бескрайние равнины да невысокая трава - все, что простерлось пред ними. Окружающий мир заметно изменился: неслышно было журчащих ручейков, меж травы тут и там попадались песчаные дорожки, а перед Терном даже лениво проползла черная змея с локоть длиной. Бедняга, увидев гада, застыл, словно камень, и не шевелился, пока поблескивающий на солнце хвост не скрылся в траве. Яромир явно был разочарован таким развитием событий: он почему-то был уверен, что травник пошепчется с гадюкой, и змея либо по-человечьи заговорит, либо учудит еще что-нибудь не менее сказочное. Но ничего не произошло. - Где мы вообще? - наконец не утерпел Терн. Если на лошади поначалу и было непривычно, так хоть не уставали так сильно ноги и спина, на которой приходилось теперь тащить поклажу. Яромир, будто дожидаясь этой жалобы, аккуратно уложил на землю сумку, сначала осмотрев траву на предмет разных ползучих гадов, а потом выудил из бокового кармана карту да компас. - По всем приметам, мы в Бусых степях, - и так и эдак повертев карту, изрек он. - Вот, из Векового леса вышли да на восток. - Что за места такие странные? - не удержался от волнующего его вопроса Терн. - Глухие небось, необжитые? С одной стороны, его правда заинтересовала местность, в которой они находились, а в особенности, что такое «степь», с другой же ему хотелось разговорить Яромира и незаметно перейти в сидячее положение. Для этого он поскорее скинул суму, не обеспокоившись змеями и про