Примечания:
[1] непраздными на Руси называли беременных женщин оттого, что, зачав дитя, они вели уже другую жизнь. Больше никто не взваливал на молодуху почти всю работу, наоборот, ее старались беречь и баловать. А еще она не участвовала во многих праздниках, потому и «непраздная». Случаи, когда молодые женщины вступали в отношения с отцами своих мужей, довольно часты на Руси у крестьян. У этого явления даже есть название - снохачество. Связано это с тем, что и из-за рекрутских наборов, и из-за переезда в город на заработки мужья могли отсутствовать год, а то и больше. Свекр в это время распоряжался в доме по-своему. Кстати, православной церковью снохачество расценивается как кровосмешение (инцест). [2] Аспиды - отдельный род ядовитых змей, а также мифологический крылатый змей, извергающий пламя, в славянской мифологии. В основном используется как бранное слово в несколькиэ значениях: злобный, вредный, кровопийца. [3] Не обессудь - (устар.) прости великодушно. Выражение, которое использовали как извинение за что-то непредвиденное или неконтролируемое. Обессудить же - строго судить кого-то. [4] В охотку - выражение, означающее «сделать что-то с большим желанием», потому что у слова «охота» было такое значение - «желание, желать». Все, наверное, говорили хоть раз в жизни: «Мне не охота!» [5] Дивный - необычный, заставляющий удивиться, здесь - странный.
Глава 7
Серый дым, заволокший маленькую избушку, разнес запах горькой полыни, застывший где-то под потолком. Трава, загоревшаяся от свечи, все еще чадила, и Щук никак не мог перестать откашливаться. С самого пира все у него пошло кувырком, покатилось вниз по склону. Будто не хватало ему мелких неприятностей, теперь вот и пучки трав, раньше даже сквозняком не колыхаемые, падали прямо на свечи. Он с трудом распахнул ставни на ближайшем окне, но дым покидал избушку медленно, нехотя. Дышать по-прежнему было нечем, так что Щук схватил небольшой веничек, которым обычно стряхивали со стола, и замахал им. Дым двинулся в сторону, но совсем не в ту, что требовалось, а прямо в противоположную. Еще пару раз взмахнув веником и не добившись никакого результата, Щук бросил его на стол и вышел из избы, хлопнув дверью. Над вершинами могучих дубов, окружавших город со всех сторон, алело светлоокое ярило, теплое и ясное. Устроившись на перевернутой колоде неподалеку от крыльца, Щук довольно вытянул ноги, подставляя теплу, сощурился от удовольствия. Ни дать ни взять, кот на завалинке решил погреться. Да, кувырком все пошло, с самого пиру... И пока Щук следил, чтобы слуха не пошло, будто царевич пропал, в избушке у него переворачивались горшки, загорались травы, проливались отвары. Неужто домовой шутит али гневается? Рядом замурлыкало, заклокотало; Щук нехотя приоткрыл один глаз - у его ноги терся рыжий полосатый кот. Заметив, что на него смотрят, котяра торжественно обошел колоду, а потом внезапно скакнул Щуку на колени. - Эх ты, шалопай рыжий, - только и смог сказать Щук, поглаживая коту за ушком. - Шалопай... Кот замурчал, прикрыл глаза, словно только этого и ждал. Говорят, где-то далеко-далеко, там, где вместо поросших травой холмов наслаиваются один на другой песчаные барханы, люди поклоняются кошкам, как богам. - Ну, от меня уж такого не жди, - улыбнувшись своим мыслям, пробормотал Щук. - У меня с вашим племенем разговор короткий: чуть что - сразу веником под хвост. Отгорал закат, и солнце опускалось все ниже и ниже, окрашивая в алый макушки деревьев. Кот все не слезал у Щука с колен, а его самого до того разморила дрема, что впору уже спать было ложиться. Незаметно для себя он прикрыл глаза, дыхание замедлилось, и сон настиг его. *** Над громадным дубом, упирающимся кроной в облака, вились две птицы - какие именно, не разглядишь. Только две темные крылатые тени, кружащие, казалось бы, уже целую вечность. В корнях дуба, подтянув к себе одно колено, сидел человек - лицо его было размыто, не разберешь. Только синий плащ, ярким пятном выделявшийся на фоне шершавой коры, приковывал к себе взгляды. Человек вдруг поднялся, из ниоткуда в руках его появился булатный меч и просвистел в воздухе, сверкнув блестящим лезвием на солнце. На металле на миг отразилось его, Щуково, лицо, но после сменилось образом женщины - черноволосой, в красных одеждах. Изображение будто усмехнулось, а после растаяло. Вместо него с лезвия меча глядели два совершенно разных человека, объединенных в одно. Правая половинка принадлежала царевичу Яромиру, а левая травнику Терну. *** Восточное кочевье напоминало пчелиный рой: ни один, не считая совсем уж дряхлых стариков, не сидел без дела. Юные девушки, стыдливо пряча глаза, когда мимо них проходили молодые мужчины, шили, дубили кожи, расстеленные прямо на траве, носились туда-сюда с вязанками хвороста, не забывая при этом приглядывать за младшими братьями-сестрами. У матерей семейства тоже дел невпроворот - скоро наступит время остригать отары, и тогда уж некогда будет стряпать да стирать, знай собирай мягкую шерсть в мешки да отделяй приставшие травинки и колючки. Потому и вялилось сейчас в юртах мясо, будто к зиме, да варилась козу, чтобы мужчинам было чем подкрепить силы. Молодые кочевники, на фоне суетливой женской возни выглядели сосредоточием спокойствия и неторопливости - они собирались на охота. Хороший мужчина прежде всего воин, а уж потом хозяин отары хоть из десяти, хоть из ста голов - по крайней мере, так мыслит молодежь. Зрелый человек, отец семейства, усмехнулся бы и сказал, что одной войной не прокормишься, но против охоты никто ничего не имел. Именно во время сборов и привел Тархан, муж [1. здесь в значении «мужчина] уважаемый, в кочевье двух чужаков. Коли бы женщины не были заняты мирскими делами, которые мудрецы учат оставлять без внимания, то тоже бы остановились и с интересом стали разглядывать эту процессию: пешие чужаки, одетые в длинные плащи темно-бордового цвета, а перед ними Тархан с лошадью в поводу. Самым последним заметили бы сына Тархана, молодого Джучи, перекинутого через седло словно пленная рабыня. Но женщинам, как водится, не полагается совать нос в мужские дела. Тархан подвел лошадь к одной из юрт, а потом повернулся к собравшейся молодежи и крикнул: - Эй, бездельники, помогите-ка своему товарищу! Двое отделились от общей толпы и сняли Джучи с лошади. Нраву они оказались самого что ни на есть веселого да задиристого, а потому сразу же принялись сыпать шутками, которым их товарищ, если бы тотчас пришел в себя, непременно обиделся бы. Проходя мимо двух чужаков, один из кочевников попытался подколоть и их, но те лишь переглянулись и не ответили - не понимали языка. Зато понял Тархан. - А ну пошевеливайся, сын собаки! Глядишь, еще станешь человеком! - прикрикнул он на шутника, и Джучи поспешили поскорее занести в юрту, чтобы не нарваться на гнев его отца. Только полог, закрывавший вход в юрту, упал, Тархан поманил за собой чужаков и подошел ко все еще внимательно за ними наблюдавшим джигитам. - Эти люди - гости мне, и если кто посмеет нарушить священный закон гостеприимства, пусть пеняет на себя. Возражать никто не стал. *** Яромир чувствовал себя заморским зверьком, на которого пришли поглазеть со всех окрестностей - такой интерес он и Терн вызвали у жителей Восточного кочевья. Причем на последнего вообще глядели, как на что-то сказочное и раньше казавшееся выдуманным, почему только - Яромир точно сказать не мог. Может, из-за светлых волос да худого телосложения? Кочевники ведь сами по себе коренастые и черноволосые, кожа у них смуглая и загорелая. Их привели в другую юрту, ничем не отличающуюся от той другой - и как только эти кочевники узнают, где чья? - и усадили на расстеленные на полу покрывала. Совсем молоденькая девица, которую Тархан называл Сайран, принесла большой котел с мясом - как только не надорвалась? - и снова вышла. Потом на одном из покрывал, на которое никто не садился, появились сосуды с узкими горлышками, кожаные бурдюки, стопка золотистых лепешек и прочая снедь. - Угосяйтесь, - с огромным трудом сказала Сайран на их языке и поднесла Терну на ноже отрезанный только что кусок мяса. В Священной Дубраве не было, конечно, изысков, которыми хвалились другие города - например, железных лож