самого до того разморила дрема, что впору уже спать было ложиться. Незаметно для себя он прикрыл глаза, дыхание замедлилось, и сон настиг его. *** Над громадным дубом, упирающимся кроной в облака, вились две птицы - какие именно, не разглядишь. Только две темные крылатые тени, кружащие, казалось бы, уже целую вечность. В корнях дуба, подтянув к себе одно колено, сидел человек - лицо его было размыто, не разберешь. Только синий плащ, ярким пятном выделявшийся на фоне шершавой коры, приковывал к себе взгляды. Человек вдруг поднялся, из ниоткуда в руках его появился булатный меч и просвистел в воздухе, сверкнув блестящим лезвием на солнце. На металле на миг отразилось его, Щуково, лицо, но после сменилось образом женщины - черноволосой, в красных одеждах. Изображение будто усмехнулось, а после растаяло. Вместо него с лезвия меча глядели два совершенно разных человека, объединенных в одно. Правая половинка принадлежала царевичу Яромиру, а левая травнику Терну. *** Восточное кочевье напоминало пчелиный рой: ни один, не считая совсем уж дряхлых стариков, не сидел без дела. Юные девушки, стыдливо пряча глаза, когда мимо них проходили молодые мужчины, шили, дубили кожи, расстеленные прямо на траве, носились туда-сюда с вязанками хвороста, не забывая при этом приглядывать за младшими братьями-сестрами. У матерей семейства тоже дел невпроворот - скоро наступит время остригать отары, и тогда уж некогда будет стряпать да стирать, знай собирай мягкую шерсть в мешки да отделяй приставшие травинки и колючки. Потому и вялилось сейчас в юртах мясо, будто к зиме, да варилась козу, чтобы мужчинам было чем подкрепить силы. Молодые кочевники, на фоне суетливой женской возни выглядели сосредоточием спокойствия и неторопливости - они собирались на охота. Хороший мужчина прежде всего воин, а уж потом хозяин отары хоть из десяти, хоть из ста голов - по крайней мере, так мыслит молодежь. Зрелый человек, отец семейства, усмехнулся бы и сказал, что одной войной не прокормишься, но против охоты никто ничего не имел. Именно во время сборов и привел Тархан, муж [1. здесь в значении «мужчина] уважаемый, в кочевье двух чужаков. Коли бы женщины не были заняты мирскими делами, которые мудрецы учат оставлять без внимания, то тоже бы остановились и с интересом стали разглядывать эту процессию: пешие чужаки, одетые в длинные плащи темно-бордового цвета, а перед ними Тархан с лошадью в поводу. Самым последним заметили бы сына Тархана, молодого Джучи, перекинутого через седло словно пленная рабыня. Но женщинам, как водится, не полагается совать нос в мужские дела. Тархан подвел лошадь к одной из юрт, а потом повернулся к собравшейся молодежи и крикнул: - Эй, бездельники, помогите-ка своему товарищу! Двое отделились от общей толпы и сняли Джучи с лошади. Нраву они оказались самого что ни на есть веселого да задиристого, а потому сразу же принялись сыпать шутками, которым их товарищ, если бы тотчас пришел в себя, непременно обиделся бы. Проходя мимо двух чужаков, один из кочевников попытался подколоть и их, но те лишь переглянулись и не ответили - не понимали языка. Зато понял Тархан. - А ну пошевеливайся, сын собаки! Глядишь, еще станешь человеком! - прикрикнул он на шутника, и Джучи поспешили поскорее занести в юрту, чтобы не нарваться на гнев его отца. Только полог, закрывавший вход в юрту, упал, Тархан поманил за собой чужаков и подошел ко все еще внимательно за ними наблюдавшим джигитам. - Эти люди - гости мне, и если кто посмеет нарушить священный закон гостеприимства, пусть пеняет на себя. Возражать никто не стал. *** Яромир чувствовал себя заморским зверьком, на которого пришли поглазеть со всех окрестностей - такой интерес он и Терн вызвали у жителей Восточного кочевья. Причем на последнего вообще глядели, как на что-то сказочное и раньше казавшееся выдуманным, почему только - Яромир точно сказать не мог. Может, из-за светлых волос да худого телосложения? Кочевники ведь сами по себе коренастые и черноволосые, кожа у них смуглая и загорелая. Их привели в другую юрту, ничем не отличающуюся от той другой - и как только эти кочевники узнают, где чья? - и усадили на расстеленные на полу покрывала. Совсем молоденькая девица, которую Тархан называл Сайран, принесла большой котел с мясом - как только не надорвалась? - и снова вышла. Потом на одном из покрывал, на которое никто не садился, появились сосуды с узкими горлышками, кожаные бурдюки, стопка золотистых лепешек и прочая снедь. - Угосяйтесь, - с огромным трудом сказала Сайран на их языке и поднесла Терну на ноже отрезанный только что кусок мяса. В Священной Дубраве не было, конечно, изысков, которыми хвалились другие города - например, железных ложек, которые В Калиновом граде выменивали у заморских купцов - но ели все-таки не руками. Вилки тоже не были особо распространены, и Терн впервые их увидел на пиру в Дубраве, но, несмотря на это, мясо или рыбу он с детства ел, накалывая на заточенную палочку. Не желая обидеть девицу, он все же снял мясо с ножа и откусил кусок. Пальцы тут же покрылись слоем бараньего жира, а скатерти, чтобы вытереть, не было. Яромир рядом тоже вгрызался в свой кусок, неумело скрывая свою растерянность. Уж он-то точно без ложки и вилки разве что сдобные булки ел! Впрочем, вскоре все неудобства позабылись: мясо оказалось действительно вкусным, Сайран всучила каждому по лепешке - «а тё зивоты болеть» - и фляге с каким-то необычным напитком, напоминавшим кислое молоко и называемым кумысом. Пока они ели, девица всячески старалась им услужить: то еще одну лепешку подаст, то кусок мяса получше выберет, то флягу придержит. На памяти Яромира никто еще не прислуживал за столом с таким усердием. Хотя, откуда ему видеть, как ведут себя преданные слуги? В Дубраве ведь из прислуги одни кухарки да свита у царицы - дочери богатых и знатных родов, больше схожие с подругами. Не настолько еще избаловали себя Яриловы витязи, чтобы ждать, когда за ними приберут да почистят. Кухарки по очереди мыли полы и стирали белье, если что из мужской работы требовалось сделать, воевода по первой просьбе отправлял в помощь молодых отроков. А во время пиров все те же знатные девицы подносили витязям чарки с вином. Задумавшись, он не удержал равновесия - все-таки так долго сидеть на полу непривычно, и ноги уже начали неметь - и из фляги, рука с которой сама собой взметнулась вверх, выплеснулся белый, как молоко, кумыс. Не успел Яромир опомниться, как Сайран уже подлетела к нему с какой-то тряпицей и принялась быстрыми движениями стирать с его рубахи мокрое пятно. Какими бы избалованными не слыли в народе царские дети, Яромир к их числу относиться не желал. Он неловко перехватил девичью руку, аккуратно разжал ее пальцы - тряпка упала на пол. - Я сам, не надо. Его рука удерживала ее запястье чуть дольше положенного, и Сайран зарделась, лицом становясь похожей на розы, которые в стеклянных горшках привозили купцы с далекого юга. Яромир вовремя разжал пальцы: полог, закрывавший вход, откинулся, и в юрту снова вошел Тархан. Из-за его плеча, становясь на цыпочки, выглядывала сморщенная как персиковая косточка старуха. Завидев ее, Сайран подскочила, поклонилась, а после, когда старуха махнула ей рукой, горной ланью выскочила из юрты. Жаркое солнце припекало сквозь специально проделанное для дыма отверстие; солнечный зайчик вдруг прыгнул на рукоять охотничьего ножа у Тархана за поясом, оттолкнулся и попал прямо Яромиру в глаз, и тот мигом сощурился, признавая свое поражение. *** Солнечный зайчик опять скакнул ему в лицо, только в этот раз отразился он от посеребренного наконечника стрелы, ожидавшей, когда же молодой кочевник отпустит тетиву. Пальцы в крепкой кожаной перчатке разжались, и резной наконечник воткнулся ровно в нарисованную на мешке с соломой мишень. Довольный удавшимся выстрелом лучник обернулся к собравшимся позади и широко улыбнулся, сверкнув ровными зубами. Яромир стоял поодаль, опершись спиной о столб, к которому привязывали лошадей, и наблюдал за упражнениями в стрельбе молодых кочевников. Что уж греха таить - с луком они обращались куда лучше, чем Яриловы витязи, считающие его неплохим оружием, но все же не своим любимым. Больше учились драться на мечах, булавах, палицах - все для ближнего боя, когда противника легко можно и рукой достать. Тем временем к мишени подобрался другой кочевник; этот лук сжимал в руках так, как хватается за соломинку утопающий. Он неуклюже, не с первого раза, вскинул стрелу на тетиву и, прицеливаясь, разжал пальцы. Каленная стрела продырявила мешок с краю нарисованной мишени - еще чуть-чуть, и стрелка-недотепу освистали бы и отправили в сторонку, чтобы не мешал. Но выстрел можно было назвать удавшимся, поэтому остальные заулюлюкали, хваля своего товарища. Вышел третий стрелок. Этот все проделал все крайне быстро: раз, два, три! - стрела уже торчит из мешка. Мишень была поражена в самое яблочко. Опять раздались голоса гордых своим соплеменником кочевников. Наконец кто-то из толпы стрелков обратил внимание на Тарханова гостя, все это время наблюдавшего за ними. С минуту кочевники перешептывались, а после один, тот самый, что выстрелил первым, широкими шагами направился прямо к Яромиру. В сажени от столба он остановился и с сильным акцентом сказал: - Не жилаесь постлелять? Единственное желание, которое Яромир, к слову, не очень успешно сдерживал - рассмеяться. Даже совсем