к, которые В Калиновом граде выменивали у заморских купцов - но ели все-таки не руками. Вилки тоже не были особо распространены, и Терн впервые их увидел на пиру в Дубраве, но, несмотря на это, мясо или рыбу он с детства ел, накалывая на заточенную палочку. Не желая обидеть девицу, он все же снял мясо с ножа и откусил кусок. Пальцы тут же покрылись слоем бараньего жира, а скатерти, чтобы вытереть, не было. Яромир рядом тоже вгрызался в свой кусок, неумело скрывая свою растерянность. Уж он-то точно без ложки и вилки разве что сдобные булки ел! Впрочем, вскоре все неудобства позабылись: мясо оказалось действительно вкусным, Сайран всучила каждому по лепешке - «а тё зивоты болеть» - и фляге с каким-то необычным напитком, напоминавшим кислое молоко и называемым кумысом. Пока они ели, девица всячески старалась им услужить: то еще одну лепешку подаст, то кусок мяса получше выберет, то флягу придержит. На памяти Яромира никто еще не прислуживал за столом с таким усердием. Хотя, откуда ему видеть, как ведут себя преданные слуги? В Дубраве ведь из прислуги одни кухарки да свита у царицы - дочери богатых и знатных родов, больше схожие с подругами. Не настолько еще избаловали себя Яриловы витязи, чтобы ждать, когда за ними приберут да почистят. Кухарки по очереди мыли полы и стирали белье, если что из мужской работы требовалось сделать, воевода по первой просьбе отправлял в помощь молодых отроков. А во время пиров все те же знатные девицы подносили витязям чарки с вином. Задумавшись, он не удержал равновесия - все-таки так долго сидеть на полу непривычно, и ноги уже начали неметь - и из фляги, рука с которой сама собой взметнулась вверх, выплеснулся белый, как молоко, кумыс. Не успел Яромир опомниться, как Сайран уже подлетела к нему с какой-то тряпицей и принялась быстрыми движениями стирать с его рубахи мокрое пятно. Какими бы избалованными не слыли в народе царские дети, Яромир к их числу относиться не желал. Он неловко перехватил девичью руку, аккуратно разжал ее пальцы - тряпка упала на пол. - Я сам, не надо. Его рука удерживала ее запястье чуть дольше положенного, и Сайран зарделась, лицом становясь похожей на розы, которые в стеклянных горшках привозили купцы с далекого юга. Яромир вовремя разжал пальцы: полог, закрывавший вход, откинулся, и в юрту снова вошел Тархан. Из-за его плеча, становясь на цыпочки, выглядывала сморщенная как персиковая косточка старуха. Завидев ее, Сайран подскочила, поклонилась, а после, когда старуха махнула ей рукой, горной ланью выскочила из юрты. Жаркое солнце припекало сквозь специально проделанное для дыма отверстие; солнечный зайчик вдруг прыгнул на рукоять охотничьего ножа у Тархана за поясом, оттолкнулся и попал прямо Яромиру в глаз, и тот мигом сощурился, признавая свое поражение. *** Солнечный зайчик опять скакнул ему в лицо, только в этот раз отразился он от посеребренного наконечника стрелы, ожидавшей, когда же молодой кочевник отпустит тетиву. Пальцы в крепкой кожаной перчатке разжались, и резной наконечник воткнулся ровно в нарисованную на мешке с соломой мишень. Довольный удавшимся выстрелом лучник обернулся к собравшимся позади и широко улыбнулся, сверкнув ровными зубами. Яромир стоял поодаль, опершись спиной о столб, к которому привязывали лошадей, и наблюдал за упражнениями в стрельбе молодых кочевников. Что уж греха таить - с луком они обращались куда лучше, чем Яриловы витязи, считающие его неплохим оружием, но все же не своим любимым. Больше учились драться на мечах, булавах, палицах - все для ближнего боя, когда противника легко можно и рукой достать. Тем временем к мишени подобрался другой кочевник; этот лук сжимал в руках так, как хватается за соломинку утопающий. Он неуклюже, не с первого раза, вскинул стрелу на тетиву и, прицеливаясь, разжал пальцы. Каленная стрела продырявила мешок с краю нарисованной мишени - еще чуть-чуть, и стрелка-недотепу освистали бы и отправили в сторонку, чтобы не мешал. Но выстрел можно было назвать удавшимся, поэтому остальные заулюлюкали, хваля своего товарища. Вышел третий стрелок. Этот все проделал все крайне быстро: раз, два, три! - стрела уже торчит из мешка. Мишень была поражена в самое яблочко. Опять раздались голоса гордых своим соплеменником кочевников. Наконец кто-то из толпы стрелков обратил внимание на Тарханова гостя, все это время наблюдавшего за ними. С минуту кочевники перешептывались, а после один, тот самый, что выстрелил первым, широкими шагами направился прямо к Яромиру. В сажени от столба он остановился и с сильным акцентом сказал: - Не жилаесь постлелять? Единственное желание, которое Яромир, к слову, не очень успешно сдерживал - рассмеяться. Даже совсем маленькие дети в Священной Дубраве говорили куда правильней, что уж говорить о взрослых. И теперь кочевничий акцент его забавлял. - Не откажусь. Тугой лук, вырезанный из неведомого ему дерева, хорошо лежал в руке, будто для нее и был когда-то сделан, а тетива из животной жилы дребезжала, как струна на гуслях. Кочевники обступили его полумесяцем, оставив свободное пространство вокруг; в толпе тихо перешептывались, но при этом глаз не спускали с чужеземца. Кто-то подал Яромиру стрелу: наконечник, грубо сработанный не самым умелым из кузнецов, блеснул на солнце, уже понемногу скатывающемся за горизонт, и Яромир понял - то, что нужно. Что-то древнее, чуть моложе Великого Дуба, растущего над Алатырь-камнем, с не оттершимися каплями вражеской крови. То, от чего веет битвой и метким выстрелом. Он вскинул лук, прищурился - солнце слепило глаза - и мысленно воззвал, но не к богам, а к стреле. «Ты не можешь не настигнуть цель. Ты - закаленная в пламени, пропитанная кровью, не раз опрокинувшая врага с лошади. Ты больше, чем просто оружие». Здесь были не только гордость и самолюбие, желание доказать, что тоже на кое-что способен. Это настоящий полет души, стремление духа вслед за каленой стрелой. Задребезжала отпущенная тетива, и вдруг небольшую площадку для стрельбы накрыл многоголосый гул, будто разом зажужжал не возьмись откуда появившийся пчелиный рой. Стрела не просто попала в самую цель - она, словно таран, снесла хвост из цветных фазаньих перьев у своей соседки. Всеобщий восторг, какой возникает обычно после великой победы, достигнутой общими усилиями, морской волной, никогда не виданной кочевниками, накрыл их ряды. Улюлюканье, свист - все это смешалось в один голос. Голос племени. - Кароший выстрел! - похвалил Яромира «неуклюжий» стрелок. - Кароший! Сам Яромир находился в странном состоянии полусна: звуки и окружающий мир не пропали для его слуха и зрения, гортань все еще способна была издавать вполне связную речь, но все это виделось ему чем-то далеким и несуществующим. Перед тем как стрела сорвалась с тетивы, у мишени будто из ниоткуда появилась маленькая птица, с черными, отливающими и изумрудом, и синевой перьями, по-царски роскошным хвостом. Он не успел остановиться; наконечник, закаленный в печи походной кузни, врезался в маленькое трепещущее тельце, и птица протяжно вскрикнула, совсем по-человечьи. Рука, продолжающая сжимать лук, безвольной плетью опустилась вдоль тела, а морок бесследно исчез. Никто, кроме Яромира, черной переливающейся птицы не заметил. *** Словно мышь, решившая во что бы то ни стало пробраться в амбар, Терн крался к юрте, из которой шел запах полыни и еще каких-то трав. Натертые в дороге ноги нещадно саднили, напоминая, что от затеянного предприятия будет зависеть, прекратится боль или нет. Он уже видел хозяина этой юрты; невысокий и худощавый, но прыткий старикашка, седой. Беспокойные его глазки следили за собеседником с непревзойденным упрямством и высокомерием. Когда Терн только подобрался к юрте впервые с час назад, решив попросить взаймы трав, - стертые в кровь ноги требовали лечения - старик едва не огрел его клюкой. На ломаном русском он кричал вслед Терну, не смотря на боль в ногах убегающему на удивление быстро, что сделает тетиву из его собственных жил и перережет ей горло одному наглому чужеземцу. «Не вышло напрямик, найди скрытую тропку, » - именно этим правилом учил Терна руководствоваться волхв Гостомысл. Правда, после он добавлял, что лучше сразу брать желаемое хитростью. Притаившись за соседней юртой, Терн ждал, когда же старикашка решит прогуляться, и - слава богам! - ждать пришлось недолго. Опираясь на кривой посох, старик проковылял прочь от своего жилища. Как только спина его скрылась за одной из юрт, Терн подобрался к выходу, не забывая оглядываться, и прошмыгнул внутрь. Стойкий запах горецветника и прочих трав ни за какие коврижки не желал выветриваться, и вскоре стало понятно, почему - то ли из страха за сохранность своих колдовских тайн, то ли по какой другой причине в центре свода отверстия, как в остальных юртах, не было. Поэтому под потолком витал полупрозрачный серый дым, тем не менее спускающийся, чтобы мигом проникнуть в легкие. Откинув крышку сундука, стоящего чуть поодаль, (не самый надежный замок он легко открыл с помощью маленького шила, оставленного на не выделанных кожах) Терн с упоением принялся рыться в его содержимом. В небольших холщовых мешочках на завязках старикашка хранил сухие травы, и определить, где какая, оказалось совсем не сложно. Но как быть с конопляным маслом, которого у кочевников наверняка не держат? Дно сундука наконец обнажилось, но требуемого Терн так и не нашел. Он отодв