Примечание:
[3] Макошь, Мокошь - верховная славянская богиня, отвечающая не только за плодородие, но и за судьбу. Мать всех богов, Макошь прежде всего покровительница матерей и женщин. Кстати, в пантеоне князя Владимира Красное Солнышко единственный идол, изображающий женщину - Макошь.
Глава 8
Ой, то не пыль по лесной дороге стелется... Ой, не ходи да беды не трогай, девица... Мельница. Невеста полоза
«Слышали ли вы, как перешептывается лес поутру, когда солнце только поднимается, и свет его чист и прекрасен, словно сам он - дар, посылаемый богами только на один день, не более? Знали ли, что нет ничего милее сердцу, чем росинки на крупных маковых бутонах; ничего величественнее стяга, который развевает шалун-южный ветер? Помнили ли, что нет места на свете лучше вашего родного дома, где ждут, где любят?» Лада наклонилась, сорвала два душистых мака и, осторожно, как самое хрупкое в мире стекло, понесла, стараясь, чтобы не опали лепестки. Мак - это сон, это мечтанья, которые мы вспоминаем только глубокой ночью, это то, что произошло не взаправду, но все же произошло. Никто не останавливал ее - молодой княжне позволялось гулять где вздумается - и никто даже не попытался узнать, куда это она идет, прижимая к груди красные цветы. Лада шла в лес. Деревья шумели и качались, но звук этот был ласков, будто лес говорил: «Не бойся меня, красавица. Я только с виду дремуч и опасен. Не бойся...» И Лада верила, даже и не думала бояться. Ей привычней были морские берега, песчаные дюны и пожухлая трава, прорастающая сквозь гальку, но здешний лес совсем не похож на чащи вблизи Калинова града, грозящиеся каждому путнику если не смертью, так потерянной тропинкой точно. Она вышла к небольшому озерцу, со всех сторон окруженному высоким ельником. Подошла к старым подгнившим мосткам, с которых много лет назад стирали белье, осторожно ступила босой ногой - сапожки она специально сняла, как только вышла за ворота, и спрятала в кустах у частокола. Доски надсадно скрипнули, но выдержали - тогда Лада подошла к самому краю, опустилась на колени. Окантовка на подоле синего желтого сарафана коснулась мутной озерной глади. Лада, скрепя сердце, оторвала от груди уже успевшие увянуть цветы, задержала руку с зажатыми в ней маками над водой. «Знали ли вы, что я люблю вас? Люблю одного как брата, другого как мужчину. Суждено ли нам было свидеться еще раз? Чувствовали ли вы, что Хозяйка Судеб Макошь отмерила вам несправедливо короткий срок? Ведали ли, что оставляете меня одну, совсем без заступы [1. устар. защита]?» Алые бутоны задержались на водной глади, а потом южный ветерок надул их лепестки словно паруса и превратил в маленькие кораблики, плывущие ни куда-нибудь, а в иной мир. В Калинове граде много сотен лет назад был обычай, сохранившийся сейчас только в сказках и песнях - похоронный обряд, пришедший от детей моря. Воин в полном боевом облачении и с мечом в холодных руках, поэт и певец с лирой или жалейкой в ладонях, ремесленник со своим инструментом - каждый укладывался в лодку, украшенную цветами, и выпускался в море. А потом стрела, обмотанная подожженной тряпицей, просвистев, врезалась в корму. Пепел поглощали морские волны... Лада, не отрываясь, глядела вслед макам, все ближе и ближе уносимые ветром к центру озера, тихо шептала про себя слова песни, однажды услышанной от старенькой кухарки, но всплывшей в памяти в самый нужный момент. - Обратившись костром, Не спеши на тот свет. Мой родимый, постой, Я пошлю свой привет, Тем, кто был мне знаком, И давал свой совет, Кто был крепкой стеной, Уберегшей меня. Загудел в вершинах елей совсем непохожий на южный шаловливый ветер его собрат, надвигавшийся с запада. Закачались деревья, пошла по воде рябь - видно правда отлетали души в посмертную обитель. - Погоди, добрый друг, Не гони лошадей, Не спеши так вперед, А послушай скорей, Как был светел тот луг, Где средь звездных огней, Он меня так берег От лихого ворья. Приходилось сдерживать слезы: удивятся люди, отчего глаза у княжны красные, заподозрят недоброе. Такова доля: сиди да осторожничай, как бы беды не вышло. А душа рвалась вместе с песней туда, где встречают погибших их бравые пращуры, выносят приговор - достойно ли жили их потомки, заслуживают ли вечного блаженства? - Как упал он, Сраженный злодейской стрелой, Заслонивши меня своей крепкой спиной. А шут с ними, с людьми! Им то неведомо, что не из-за потерянной сережки или дурного сна она горюет. Соленые слезы смешались с помутневшей озерной водой: Лада, склонив голову, беззвучно плакала. Собравшись с силами, снова затянула песню - завершающие слова, своего рода и напутствие, и успокоение. - Будь покоен, родимый, как брата, клянусь, Встретит он тебя там и развеет всю грусть. А теперь поспеши, я так долго ждала, Чтобы весточка милому в небо дошла. Последнее слово перешло в крик: разбушевавшийся ветер закачал деревья, что, того гляди, макушками земли коснутся, и сорвавшийся с ближайшей ели ворон мазнул когтистыми лапами по водной глади и подхватил вымокшие цветы. Черная птица, сделав круг, понесла алые маки в небо. Подскочив на ноги, Лада огляделась и, не помня себя, кинулась к лесу, вслед за вороном. Пришлось подхватить мешавшийся подол сарафана, чтобы не упасть. А деревья все сильнее и сильнее качались, скрипели, а западный ветер выл все громче. Но она помнила, что леса не надо бояться, и шла вперед. Скверная птица, противная птица! Разве ж можно так - не дать проститься с любимыми? Остановилась Лада только тогда, когда ворон скрылся из виду, а ветер поутих. Но тут же закрапал мелкий дождь, холодный, больно бьющий по щекам и кончику носа. Тут бы развернуться да кинуться назад, к Дубраве, только вот Лада, оглядевшись вокруг, неожиданно для себя поняла: заблудилась. Потерялась, сбилась с дороги. Усиливался дождь, льющий теперь почти стеной. Сарафан у Лады вымок, выбившиеся из кос пряди лезли в лицо, и хотелось плакать, но уже не по усопшим Яромиру с Терном, а от страха. Когда ж ее хватятся да искать кинутся - даже Макоши неведомо. Так она и стояла, не двигаясь с места, и послушно позволяла дождю впитываться в свои волосы, одежду, кожу, пока у ноги вдруг не скользнуло что-то холодное, шершавое. Лада медленно приподняла подол, глянула на ступню и тут же мысленно пообещала Терну с Яромиром, что скоро нагонит их на пути к тому миру. Вокруг щиколотки обвилась черная змейка с локоть длиной. Змейка, блестя ониксовой чешуей, приподняла голову - если бы Лада не ожидала грядущей смерти, заметила бы, что это обыкновенный уж - и вдруг, сначала резко сжав свои кольца, осторожно сползла с ноги, но никуда не делась. «Иди за мной,» - почему-то послышалось Ладе, и она послушно пошла вслед за переливающейся в траве змеей. Дождь не прекращал, и трава под ногами скользила и холодила, так что идти нужно было с особой осторожностью. Легкий морозец уже пробрал все кости насквозь, кожа покрылась мурашками, а мокрые косы повисли мертвым грузом. Наконец, змейка нырнула в траву под широкой елью, оказавшейся куда выше и раскидистее своих сестер, и Лада на секунду растерялась. Куда же теперь? «Иди за мной. Вперед и вниз». Одна из нижних ветвей легко поддалась, и, убрав ее в сторону, Лада на ощупь попыталась проползти под елью - густо растущая хвоя не пропускала солнечный свет. Первое, что она почувствовала - тепло. Такое летом идет от нагревшейся на солнце земли, придает сил и клонит в дрему одновременно. И сердце у Лады возрадовалось - не все в мире есть зло и холод. Узкий проход быстро сменился норою, достаточно большой, чтобы человек мог сидеть, не упираясь головой, и лежать, не высовывая ноги «за порог». По-прежнему было темно. Снова по коже прошелся шершавый холодок, на этот раз по руке. «Спасибо, добрая змея, что не дала сгинуть одной в лесу». Закинув руки за голову, Лада быстро стянула насквозь мокрый сарафан. Хотела снять еще и рубаху, но та оказалась сырой лишь у рукавов и груди, поэтому ее было решено использовать как подстилку. Холод пропал, а вместо него вдруг послышался слабый, похожий на мышиный, писк, да такой жалобный, что даже у самого черствого в мире человека сердце бы защемило. Писк становился все громче и громче, и Лада поползла на звук, руками щупая перед собой. Ладонь вдруг коснулась мягкой шерстки, и маленькое, почувствовав чье-то прикосновение, завозилось и запищало еще сильней. Длинный пушистый хвост коснулся Ладиной руки - наверное, лисичка. С трудом ухватив трепыхающееся тельце, она прижала его к груди, погладила по голове: так и есть - маленький лисенок. - Где же твоя мама, кроха? Лисенок, конечно, не ответил. Он только перестал ерзать и, чихнув, положил головку на девичье предплечье. Так они и сидели в темной, но теплой норе, согревая друг друга да слушая, как шумит дождь.