Иван грудь выпятил: «Я сам! – Кричит, – я мужик или кто?!». Волк спорить не стал, вздохнул тяжелёхонько и остался дожидаться.
Иван по саду прокрался ловко, клетку мудрёную тоже сразу увидел, а как не увидеть-то, если жар-птица факелом на сажень всё вокруг освещала? Вожделенная добыча лежала, как дохлая: на боку, лапки выставив, и голову на бок свесивши. Что побудило Ивана за клетку схватиться. Достоверно он не мог разъяснить стражникам, которые его путами вязали, и царю Агапону, который в честь такого события – как же, целый царевич на воровстве попался, подняться с перины пуховой изволил и аудиенцию царственному вору дать.
Царевич запираться не стал, а чего запираться-то? И так всё на виду, сваливать вину не на кого. Сказал, так, мол, и так папенька любимый, старенький, из ума выживший, последнюю свою волю высказал что, мол, перед уходом в мир иной, желает, мол, он Жар-птицу себе в палаты, чтоб потом, значит, с ней под мышкой в чертоги царства мертвых явиться, чтоб не тёмно было. В темном царстве. А Иван, значит, сын любезный и самый любящий, помчался прихоть батюшкину исполнять, потому как батюшка, ему – Ивану – свет в окошке. Продать, почему не опросил? Так казна у батюшки, а Иван, этот, сю-приз сделать хотел, а какой же тут сю-приз, коли денег на него просить? А у самого Ивана карман не бездонный, содержание малое.
В общем, вывернулся.
Задумался царь Агапон, так и этак мозгами раскинул, птицу то не жаль отдать, все равно прилетит обратно, к пьянству приученная, а вот выгоду из этого извлечь можно…
–– Подумали мы великий царь Агапон, и вот наш сказ: на покушение имущества государева, да проникновение тайно в чертоги царские, с намереньем над царем надругаться, полагается придать смерти преступника!..
–– Но-но-но! – Завопил Иван. – Какое надругаться? Ты, Агапон, если не помнишь, в книги церковные загляни, когда год рождения твой значится! Тебя уж с фонарями по всем кладбищам ищут! А если мало покажется, в зеркало глянь, тут под страхом смерти о надругательствах не подумаешь!
–– Не знаем мы, о чем ты подумал, олух царя небесного, но под надругательством подразумеваемся любое глумление, издевательство и тому подобное. Лицо, допустим, мне, пока я спал, сажей перемазал или Жар-птицу, глаз моих усладу, украл – все это глумление, издевательство над моей персоной царской. А тебе еще добавим в обвинение и ответственность, оскорбление персоны нашей царской. За что полагается сто ударов кнутом.
Иван открыл было рот, но тут же язык прикусил, внял-таки, что за каждое высказывание, тут какое-то наказанье полагается. Только подумал, что раз уж всё плохо так, надо сначала попросить умертвления, а потом чтоб кнутом били.
Царь тем временем прокашлялся, чего-то из ковша прихлебнул, и снова молвил:
–– Но принимая во внимание принадлежность преступника к роду царскому, чувства его родственные к родителю и то, что по скудности ума, большого зла преступник всеяко измыслить не мог, решили мы, царь Агапон, простить его…
Иван выдохнул и широко перекрестился.
–– Решили мы простить его и наградить даже, решили мы, корень зла и яблоко раздора – Жар-птицу нашу, коллеге по царскому сану, царю Данияру, в дар отослать.
Бояре царские охнули, кто-то сказал: «Лучше бы дракона своего паскудного отослал или птицу говорящую, что матюгами сыплет». Кто-то плечами пожал. Иван только глаза выпучил, ртом воздух хватал, а в воображении уж, как въезжает он в столицу на белом коне да с Жар-птицею. Слава и почет ему, восхваленья разные…
Коня-то волк сожрал… откуда конь-то? И сглазил.
–– Решили мы вора царских кровей Данияровских простить великодушно, Жар-птицу в дар отдать, а взамен пусть Иван Царевич приведет нам коня Златогривого, стоит тот конь в конюшнях царя Касьяна. Как ты будешь его добывать, не ведаю, и ведать не желаю. И вообще, я тут не причем. Ну, с богом. Котомочку тебе соберут, и отправляйся.
Серый Волк
Появился Иван аккурат к вечеру. Шел хмурый, буйну голову повесив, матерился себе под нос. Сразу я понял, что не всё гладко вышло. Точнее, всё не гладко.
Ах, как же мне его матюги надоели! Принял я свой облик истинный и сделал так, как в своё время моя матушка. Рот ему с мылом помыл.
А когда выслушал его историю, к слову, на русском рассказанную, а не на матерном, так сам олядел.
Так дело выходило, что хитрый Агапон, решил чудного коня чужими руками захапать. Он бы и купить коня не прочь, только вот ни за какие золотые, продавать Касьян его не будет. Конь редкий, единственный в своем роде, самим Бурмилом, по слухам Касьяну подаренный, а может и сам спер у кромешника, кто ж скажет то? Но продавать точно не будет, на племя коня оставил.