Посидели у костра, подумали, я-то хоть сейчас бы восвояси отправился, но Иван уперся как баран: «слово молодца, честь богатырская». Тьфу. Вот чтобы ты делал с честью своей, богатырской, но без коня и провизии? А самое главное, без мозгов?
Но и для меня слово честное значит не мало, особенно, когда оно клятвой подкреплено.
Поймал я зайца, Иван освежевал, изжарил, в котомке, с барского стола собранной, тоже нашлось что пожевать: и хлебушек белый, и сыр нежнейший, даже помпадуры красные – томатами зовутся. Отужинали мы и на боковую, а с утра в путь дорогу пустились.
Сызнова открыл я малую дорожку неведому, а то неохота было этого героя две седмицы на спине тащить, и к вечеру были мы уже в царстве Касьяновом. Обернулся я опять в собаку, в этот раз невзрачную, неприметную и в развед пошёл.
Должен тут признаться, что стало завлекательным для меня это приключение.
Иван в этот раз, в лесочке отсиживаться не стал, пошёл на торг, слухи да сплетни собирать, что ж, тоже, полезно будет.
Много не насобирал: торг уж к концу был, но сознакомился там с одним мужиком, у того сын аккурат в конюшнях царских конюхом младшим служил, вот Иван и подсуетился, напросился к мужику ночевать да накупил зелена вина, да закуски всякой, напоил младшего конюха в усмерть.
А утром и говорит, мол, чего тебе, добрый человек, с похмелья мучиться, я коней знаю и люблю, давай, ты дома отдыхай, а я за тебя пойду на службу.
Тот-то, конечно, согласился с радостью, только служба его была не в том, чтоб коней объезжать аль обихаживать, а в том, чтоб навоз чистить.
Рожу-то у Ивана перекосило, и матов прибавилось, мол, не царское это дело – навоз чистить. Но я тут ему про сто ударов кнутом напомнил и честь богатырскую, побежал Иван в царские конюшни резвёхонько.
Конюшни у Касьяна… это ни в сказке сказать, ни пером описать! Не сами конюшни вестимо, а кони. Таких коней даже у моего батюшки нет, хотя он тоже охотник до такой роскоши.
Тут и соловой масти конь – сам темно серый, в яблоках, грива да хвост снежно-белые, гладкие, словно шёлк. А шкура как жемчужным перламутром глядится, это из конюшен морского царя, Сине-морского. Вороной конь – черный, блестящий, как шкура гадючья, и нрав такой же, всё исподтишка цапнуть норовит, ноги тонкие, голова узкая, шея как у лебедя, по стати видно, быстрый как ветер конь! То из племенных жеребцов Чернобога. А этот, мощный красавец, гнедой, в яблоках, грива да хвост черные, кольцами вьются, что волос у цыганки. То, надо понимать, личный конь царя Касьяна, как я помню, весу в нем, царе, почти десять пудов будет, обычный конь не поднимет вовсе. Из земель Фейри привезён, правдой аль коварством, кто знает, а славятся такие кони своей мощью и выносливостью – сто верст без устали и остановок скакать может.
Всего тридцать два стойла в конюшне, двадцать восемь заняты. Златогривый красавец третьим от входа стоит, но не уведешь же средь бела дня? Вот и пришлось Ивану весь день конюшню чистить. Зубы сцепил, пот капает, но работает за двоих. Видать злость сил придавала.
А я в свободном стойле на соломке подрёмывал да по сторонам посматривал. Собакой, конечно.
К вечеру Иван схоронился в соломе, ночи дождался, а как полночь наступила, да угомонилось всё, вылез из кучи соломенной и шасть к жеребцу Златогривому.
Краюшкой щедро посоленной угостил, в ноздри дохнул, на ухо пошептал что то…
Вот если бы не царским сыном уродился, быть ему славным конокрадом! И вправду умел с лошадьми ладить.
Присмирел строптивый конь, глядит на Ивана по-доброму, чуть ли не ластится.
А то-то, ну как есть недоумок! По карманам шасть, а уздечку-то забыл! Вот недотепа. Говорю ему: «Щас, мол, сбегаю, разыщу уздечку, только ты эту не вздумай трогать!»
Пока бегал, пока искал… в общем, прибежал я в конюшню, а у Ивана уже конь осёдлан, честь по чести, и я даже рот раскрыть не успел, как этот укротитель скакунов, не думая, уздечку хвать. Ту, что в стойле висела!
Как начался тут шум, гам, звон на полцарства, светопреставленье, в общем. Иван мне кричит: «Беги, Волчище, спасайся, я как-нибудь выкручусь».
Я замешкался, как поглаже-то будет? Но сбежать успел.
А далее, как по накатанной, уж почти обычно для Ивана: стража, повязали, да в поруб бросили. Как вора последнего. Пробрался я к нему, и говорю: «Как поведут тебя на суд, проси царя милости, обещай ему за коня, что пожелает, а там что-то придумаем. Согласится, потому, как конь-то тебя признал, беснуется, из конюшни ломится, к другу, то есть к тебе рвётся. Касьян и сам уж понял, что никому, окромя тебя, с ним сладу не будет».
Как велел Серый Волк, так Иван и сделал. Крикнул громко, что, мол, к царю ему надо, мол, роду он царского и беспредела такого терпеть невместно ему.