Как не просила Ивана молодая жена, зелена вина в рот не брать, не бражничать, не послушался Иван Царевич, распустился, разважничался, про подвиги свои все рассказывал. Пока пьяный не свалился замертво.
Братья еще сызмальства клятвы давали кровные, чтоб надруг друга оружие не поднимать, если только ради самообороны, а какая тут оборона от усмерть пьяного? Вот и стали два брата бить колотить третьего, желательно до смерти, оружие не марая.
Елена Премудрая услыхала, что не пир дружный идёт, а убойство смертное. Слышит, как братья говорят, рядятся, что, мол, с ней делать? То ли здесь умертвить, толь по дороге отравить, не везти же, в самом деле, царю-батюшке в меньшицы? Ведь мало ли что говорит девка, что дочка Берендеева. Что с бабы взять – и соврет, возьмет не дорого. А так мало-ль сболтнёт чего?
Закусила царевна губу, осушила слёзы, хоть девка она справная, но супротив двух мужиков не сдюжит. Только хитростью тут сладить можно.
С прямою спиной вошла в шатер, на мужа только мельком глянула и как давай причитать и охать, слезами заливаться:
–– Ах да что же теперь будет? – причитала царевна, – как же теперь быть то?..
–– Что, по муженьку убиваешься, красавица? Не плачь, скоро вместе будете, в светлом ирии.
Красными, злыми глазами глянула царевна на говорившего, а Ивана сапожком тихонько пнула:
–– Какой муж? Ты что, блаженный что ль? Я единственная дочь царя Берендея, а он последний сын царя, чьё царство на карте ногтем прикрыть можно! Ко мне королевичи сватались, а я за такого пойду? Ты в своем уме, мужик? Да он вам наврал с три короба, а вы и поверили?
–– А что ж тогда ты с ним ехала?
–– Я не только с ним ехала, а с ним да дружиной царя Агапона, что нас до границы провожала. А суть дела есть в том, что Иван и мне с три короба наврал, да сговорившись с царем Агапоном меня выкрал. Потребовали за меня выкуп. То, что у Ивана с собой, лишь доля малая…
Братья сидели, рот раскрыв, а как услыхали «выкуп» ловили каждое слово.
–– Батюшка должен дюжину табунов таких же прислать, три дюжины верблюдов, пять дюжин сундуков добра всякого и три жар птицы. Только вот плачу и кручинюсь я, что батюшка-то с волхвами дружен, и сказал, что обозом-то добро не потащит, а поведет по неведомым дорожкам прям к Данияру во хоромы. Он привезёт выкуп, а меня-то нетуууу… итак, со своей пьянкой сколь время потерялииии… подумает батюшка, что меня волки съели, и уедет с выыыыкупооом…
Браться все поняли так, как и хотела Елена Премудрая, вмиг шатер собрали, недобитого Ивана бросили, коней оседлали и галопом в столицу кинулись, выкуп караулить. Единственно златогривого коня царевича не поймали –сбежал, не дался.
А царевича добивать уж не стали, оттащили в лес подальше, так и так дикие звери съедят. Хоть живого, хоть мертвого.
Серый волк
С Иваном Царевичем мы распрощались почти у камня заветного.
Я при расставании облик свой истинный принял, сказал одно из имён своих, Русланом назвался.
С Еленой Премудрой обнялись, как брат с сестрой. Повезло Ивану с женой, а державе с царицею: и мудра премного, и Ивана, балбеса, любит.
С Иваном руки пожали, поклялись в дружбе нерушимой и тоже обнялись крепко. Он даже сказал, что долг за ним. Вот насмешил, право!
Мне даже жаль было покидать его, вроде и бестолковый он временами, и хвастливый, приврать любит, но сердце у него доброе. И честь – не пустой звук.
Но, как бы то нибыло, расставаться надо, мне бы еще до дому отчего добраться, сестренок повидать, с братьями силушкой, шутя, помериться да нотации выслушать от отца с матушкой.
Расстались мы, а мне домой всё не хочется, рыскаю по лесу туда-сюда, всю дичь уж распугал, снова живот от голода подводит.
Смотрю, конь.
В упряжи.
Ноги целые, правда.
Но конь златогривый, знакомый, аж скулы свело.
Один учёный муж сказал, что все великие события происходят дважды. А потомдругой учёный муж добавил: «В первый раз это трагедия, а во второй раз это уже фарс».
Конь и вправду был златогривый, тот самый. И стоял он возле лежащего человека, лицо его губами трогал, словно помочь хотел.
Похолодело всё у меня внутри, потом смотрю – жив Иван Царевич! Только избит дюже да перегаром разит, хоть закусывай.
Обрадовался я несказанно, что живой, чего греха таить, могло быть и хуже гораздо.
–– Ах ты опоек несчастный! Да я сейчас сам тебе рёбра переломаю! Живой! Эко тебя угораздило. А я всегда говорил, что от зеленого змия всё зло. Ну, еще от баб, но это не твой случай.
Выхаживал я Ивана там же, у камня вещего.