С самого раннего детства жил он в Киеве. Заложником являлся, но воспитывался как княжич. Однажды разбил он чашу волшебную, привезенную из самого Царьграда. Чаша эта воли лишала того, кто из нее пил, а пить аккурат Кощею выпало. Правда, Влад тогда и не подозревал, что перед ним именно царь Нави, думал – витязь заморский, которого князь хочет обманом привлечь на свою сторону.
Кощей чашу собрал, волшбу ее развеяв, а Владу совет дал с волхвами не связываться, якобы намекнул-пообещал в ученики взять, да только тотчас о том и забыл (или сделал вид). Запал в душу, и чем больше времени проходило, тем сильнее мучил.
У Влада же к совершеннолетию начал дар просыпаться, а дар, растущий, как сорняк в огороде, – с ума сводит и глупостями всякими грозит. Когда себя занять нечем – лишь хуже становится. И к волхву не пойдешь, и Кощей скрывается, не позволяет меньше, чем на десяток шагов приблизиться.
Напасть в те времена приключилась: рассорился князь Владимир с Кощеем окончательно, терем и ладьи пожег, богатыря своего натравил, ну и сам Влад, не разобравшись, натворил бед, после чего Кощей и знать его не пожелал. Рассвирепел он тогда, налетел и унес к себе в царство Навское племянницу княжескую Забаву Путятичну. А выручать ее Владимир послал Влада, поскольку волхв Златоуст разгадал в нем силу оборотническую.
Добрался Влад до Нави. Думал, смертью лютой падет, но Кощей его совсем иначе встретил: не стрелой каленой да мечом булатным, а насмешкой да рассказом. О том, каков Влад дурак: выбрал из множества троп одну единственную и полетел по ней сломя голову – прямо в Навь! Кощей отпустил Забаву, казалось бы – живи да радуйся. Только не выходило.
А Кощей сидел на троне и ухмылялся:
– Я не просто так что-нибудь делаю, лишен, знаешь ли, оплошности не замечать связи между помыслами, деяниями и последствиями. Все имеет свою цену, птица моя, вся Явь – та еще паутина: не там коснешься, разорвешь по незнанию – и латать затем не перелатать. Вот и ты ко мне сам пришел-прилетел.
– Из-за чаши, которую разбил, – заметил Влад.
– Да ну, – отмахнулся Кощей, – то не сказка, а всего лишь присказка. В истории той тобой всяко больше, чем мною, сделано, Влад, сын Олегов. Хотя не скрою, не просто так. Все непросто, касающееся даже самого твоего рождения.
– Причем здесь оно?..
Кощей повел плечом:
– Не поверишь.
– Зачаровал… в ту первую встречу и зачаровал.
– Вот еще! – фыркнул Кощей. – Мальчишку, пешком под стол ходившего? Да на кой?
– Сам говорил: сила у меня немалая.
– А у меня – всяко больше! Или думаешь, я в союзниках и слугах нуждаюсь?!
«А в друзьях? – чуть не вымолвил Влад, но вовремя прикусил язык. – Зачем друзья бессмертному? Терять?..»
– Я младенцами не питаюсь. А то, что именно я стану тебе наставником – лишь выдумки. Ничего я не обещал тебе, Ворон.
– Не обещал, – согласился-откликнулся Влад. – Но… защищал.
– А узнал ты о том, добрый молодец, как?! Чуть не погибнув в своем птичьем обличии, – рассмеялся Кощей и уже серьезнее молвил: – Я всегда отдариваюсь за услугу, невзначай сделанную. Чего бы ни утверждали волхвы, как в сказках ни баяли бы, а благодетелей своих храню. То – закон бытия, который и людям соблюдать стоит.
Влад вздрогнул.
– Сам прилетел, сам себя в услужение предложил, а мне требовалось лишь поманить да на расстоянии держать до времени… Эх, дурачок-дурачок.
– Но Леший…
На это Кощей еще пуще развеселился:
– Ты б еще кикимору болотную поспрошал! Наплела бы тебе… будто я и есть царь морской, а попасть ко мне можно, утопившись. Интересно, как бы скоро камушек отыскал да с утеса вниз сиганул?
Влад от досады губу прикусил, отвернулся и принялся смотреть в стену. Только легче от того не стало: взгляд сам собою к Кощею поворачивал.
– И многих ты уже заманивал к себе подобным образом? – зло выплюнул он.
– Я давно живу… – напомнил Кощей. – Многое изучил, еще больше знаю. Да и какая разница, был ли до тебя кто, не был ли? – и добавил очень тихо: – Главное, после уже точно никого не будет.
Влад услышал, но не понял, не придал значения этим словам, решил, Кощей снова издевается.
– Птичий век недолог, Кощей. Да и человечий – тоже, – заметил он.
Тот лишь хмыкнул.
– Не тому, кто сам в Навь пришел, о старости беспокоиться. Вернее, о наступлении оной. Не бывать тебе стариком никогда. Умереть, человеческий век прожив, тоже не суждено. Разве убьешься ненароком, да не зря журчит живая водица под дубом мокрецким, а я – хранитель ее – неужто не воспользуюсь?