– Уж не знаю, чем ты зацепил девку вздорную, мне ваш союз ни к чему. Да только и ссориться с Забавой я не стану.
– Не давай своего благословения, княже, – просяще проронил Влад. – Коли хочешь, я службу тебе сослужу.
Владимир с лавки поднялся, ногой топнул, кулаки в бока уперевши.
– Да как ты смеешь, щенок, нос воротить от княжьей племянницы?! – рассердился он. – Чай, выше родом себя мнишь?!
– Неважно здесь, какого я рода-племени, – возразил ему Влад, – а только не возьму я Забаву за себя.
– Хорошо подумал? – спросил Владимир и сощурился.
– Это мое последнее слово.
– А и ладно, – ответил Владимир. – Мне то лишь на руку. Забава хоть и упрямица, каких на свете нет больше, а не дура. Гордость, опять же, раньше нее на свет родилась, а потому коли откажешься при всем честном народе, то и она блажить перестанет. Я же тебя казню – точно не пожалею. Мне твоя сила под чьей-нибудь чужой рукой не надобна.
– Да что ты привязался к силе моей?! – вспылил Влад. – Хочешь, слово дам не идти против тебя никогда?!
– Обманешь, – уверенно заявил Владимир.
– Нет! Кликни Златоуста, он такой договор составит, что я его ни в жизнь не обойду!
– Обманешь, – повторил Владимир. – А Златоуст лишь о богах и себе печется, а не о своем князе и укреплении власти его.
– Да на кой тебе? – всплеснул руками Влад. – Хоть бы по стопам Олега Вещего шел: земли вокруг собирал да объединял. Но нет! Только и разговоров, что о своей единоличной власти. Нельзя так на Руси! Против закона и богов!
– Захочу, и закон иной станет, и бог будет один-единственный, – прошипел князь.
Влад лишь рот открыл и тотчас закрыл: все равно бесполезно говорить, а пытаться убеждать того, кто слушать не хочет, – себя ронять.
– Воля твоя, княже, – сказал он, плечами пожимая. – Прощай.
– Рано, – усмехнулся тот и направился к двери.
Влад на это промолчал. Слова Владимира его мало заботили. Во многом потому, что головная боль наконец-то приутихла, да и горницу он успел осмотреть и увидеть три оконца, вдоль стены расположенных. Стоило лишь за Владимиром закрыться двери, сорвался он с места, ставни отворил и… все же застонал, хотя и не собирался позволять себе слабость и досаду выказывать. Оказались на окнах прутья толстые и железные, ворон сквозь них точно не протиснулся бы, воробей лишь, да вряд ли Владу удалось бы в него превратиться.
– Ничего, – прошептал он. Звук собственного голоса неожиданно успокоил. – Выберусь.
Ему бы под открытым небом очутиться – никто не остановит, а если и наложат на тетивы стрелы каленые и вослед выстрелят, то пусть попадут сначала. Ну а коли собьют – видать, на роду погибнуть написано.
Глава 3
Следующей к нему Забава явилась. Таясь серой мышкой, в горницу прошмыгнула, тяжелую дверь затворила, руки к груди прижала – явно каяться собралась. Влада же в этот момент больше заботила мысль о том, стоят ли в коридоре стражники, и если он, скажем, сейчас мимо Забавы в дверь вломится, сумеет ли ускользнуть, не получив кулаком по макушке?
С головой пусть и было получше, но не особенно. К вечеру и вовсе слабость одолела – даже вставать лишний раз не хотелось, не говоря о том, чтобы куда-то бежать и с кем-нибудь драться. Еще один удар по темечку мог Влада запросто в постель уложить на многие дни.
– И чего же ты, княжья племянница, явилась? – спросил он равнодушно. – Мало натворила, еще возжелалось? Ну давай: кричи, зови мамок-нянек да дружинников. Только им ведь пояснить придется, что ты в покоях лиходея-насильника делаешь. Хотя… – он задумчиво глянул на окно и потер переносицу, – если меня вдобавок ко всему колдуном черным ославить и сказать, будто сама не подозревала, куда шла, то, может, тебе и поверят.
– Влад, зачем ты так? – укорила Забава и всхлипнула. – Я ж люблю тебя, и уже давно, едва ли не с самого детства.
– Хоть за курицу, да на свою улицу; хоть за помело, да в свое село; хоть за петушка, да за своего дружка. Так, Забава Путятична?
Она промолчала, губы поджав.
– Когда любят, силком не держат, – сказал ей Влад. – Не способна любовь с цепями рабскими уживаться.
– А люди святые рекут, что все мы рабы божии, – заметила Забава. – А бог – есть любовь. И получается, тот, кто любит, в рабстве находится у любимого. Я, признаться, не понимала этого раньше, а теперь, как тебя разглядела, осознала. Лишил ты меня покоя. Вот видишь – пошла против своей гордости. Скажешь – в ноги тебе брошусь, следы целовать стану!
– Эка загнули все византийцы, – хмыкнул Влад и головой покачал. – Боги никогда меня рабом не считали, более того, оскорбились бы, коли я таковым себя звать бы принялся.