Принимали её ни как княжну и ни как гостью, ни как врага, ни как друга. Не держали ни за простолюдинку, ни за дворянинку. Будто и не стало в тереме никого, все лишь из-за угла заглядывали на деву дивную, с косой до пояса, в платье красном, как пламя, с ногами босыми, а белыми. Ведьма — говорили, ни забыть не могли, ни другим описать.
И яствами разными он ее кормил неизведанными, и вином византийским. А она все книги его листала. Читать умела. Рад был князь, что пришелся ей его дом по душе. Предлагал остаться, а она лишь глаза опускала, лицом грустнела и отказывалась. Нет, не могу я. Не здесь мое место.
Делили они княжеское ложе, и обжигал он ее жаром поцелуев, и любовности всякие шептал. Скользила крепкая княжеская рука по молочно-белому девичьему плечу, сжимали тонкие пальцы шелк простыни. Сплелись в страсти тени на ложе, усыпанном лепестками тьмы, которые столь небрежно пропустил свет свечи. И молился князь шепотом, как бы не стала небылью быль. Его рука обнимала её стан, её белые ступни прижимались к его ноге и они смотрели во тьму за окном, где катилась, набирая разгон, колесо-луна.
Не ведал князь её душу. Как тоскливо ей, стоит ему отлучиться, как мучают её мысли, как не может найти ни минуты покоя, и как сердце ей подсказывало, когда его ждать. И как всё забывала она с ним, и кто она есть, и что должна, и что даже сулит ей это погибель. О сколько ночей пред ней представали его глаза, синие, как небо, как река, как море. Чарующие глаза. И как же терзало душу понимание, что нельзя, что нужно прекратить, пока не стало хуже... Но не могла прервать эти встречи, отказаться от возможности видеть, ощущать, осязать.
Не мог и князь её отпустить. На том княжеским указом молвил ей: добром иль злом, силой иль желанием, но замуж за него она пойдет на заре. Шумела своевольная, бесстрашная девица. Бранила, грозила князю расправой жестокой, уговаривала, плакала, целовала, просила, но непоколебим был он. А она не могла и руки поднять и обещаную кривду учинить. И тогда любимый её, хитрость удумав, кольцо ей на палец надел золотое, невестой своей нарекая.
Усмирела разом девица. Только слезы катились по щекам. Кольца не снимала, бежать не пыталась, только враз хрупкой и лёгкой стала. "Неужто не мил я? Не уж то не стою?" — утешал ее князь. Головой качала, в объятия заключала, ласки не жалела, да только плакала горько.
Слово дано, назад не возьмёшь. Поднималась заря красная, освещала княжеские палаты, где во всю готовились к свадьбе. Недовольны советники были, но что уж попишешь: вот и князь, и невеста при нём, и кольцо золотое, княжеское, на белом пальчике, по модам новым заморским, которым так начали князя, чтоб в жены взял царевну византийскую. Не взял, не выйдет.
И вот идёт уже дева, облаченная в платье подвенечное, косу распустили, да только грустная, не радостная, глаз прячет, да всё на зарю поглядывает. Свадьбу скоро справили, да праздновать сели. Все то только советники недовольны: вот она, ведьма! А князь будто и грусти не видит, и шепотков не слышит, счастлив он, жену молодую за стан обнимает, в танец ведёт.
И только дивно вокруг — все затихли. Люди смолкли, птицы не поют, ветер стих и не слышно скрип ставен. И только в тишине раздается голос княжны: "Погубил ты и себя, и меня, и все свое княжество".
И поднялся ветер, а птицы кричат будто люди, и солнце померкло, заволокло его тучей черной, и погасли все свечи. Лишь горят во тьме зелёные глаза. Раскрылись ставни и двери — хлынула гроза приливом в окна. И платье подвенечное уже не платье, а наряд неземной, сотканный из воды, травы, огня и воздуха. Удар молнии освещает и князя. Да нет его уже, вместо него стоит чудовище, с глазами алыми, волосы его почернели, а наряд обратился черным доспехом. Лицо его на людское более не походило, застыл звериный оскал. Ржание лошади, топот копыт. Поднимает княжна руку — бледную, худую, с черными острыми когтями. В раскрытую дверь, разбивая копытами пол, влетает вороной. Да только не добрый конь, а чудовище под стать хозяину: глаза горят, скалится клыками пасть, а из пасти рвется пламя.
— Была твоя подруга ведьмой, а в жены взял — смертью стала. Ни жива, ни мертва. Был князь молод и весел — а призраком стал, вестником смерти. Что же ты наделал, князь...
Когтистая ручка ложится на осунувшееся, потемневшее, напоминающее череп лицо князя, гладит по щеке, утешает. Синие тонкие губы целуют в последний раз, отдают последнюю человеческую нежность, прежде чем навсегда стать сторонниками Нави, услужителями у Марены.