Прочел до конца, посмотрел на товарищей. Ну, мол, как?
— Что-то уж больно фокстротисто.
— Под такие стихи и танцевать можно!
— Что же еще молодому нужно?..
А Скворцов, сидевший на приступках, и вовсе пренебрежительно махнул рукой.
— Что, Андрей Аркадьевич, не понравилось?
— Слов нет, складно получается, — неопределенно и нехотя протянул Скворцов. — Только мне с гражданской другие запомнились. Еще тогда, когда я вот таким, как Сашка, был.
— Можем послушать и твои.
— Ну-ка, Андрей Аркадьевич, в самом деле, весь взвод просит.
Скворцов нахмурился, молчал. В паузе ожидания послышалось, как далеко в степи громыхнуло несколько орудийных разрывов.
— Бьют, — проговорил Скворцов. — Вроде бы ближе стало.
— Нет уж, Андрей Аркадьевич, — дружно запротестовал взвод. — Ты в сторону нас не отвлекай. Раз назвался, так давай и свои.
Андрей Аркадьевич внимательно посмотрел на собравшихся — нет ли на их лицах усмешки? — потом перевел задумчивый взгляд поверх их голов в угол, вызывая в памяти давно минувшее. Носок его сапога еле заметно стал отбивать полузабытый ритм песни… Он вначале затянул ее без слов, только мотив, негромко, про себя. Но дойдя до припева, а привык слышать, что его дружно подхватывала добрая сотня голосов, уже не мог сдержать нахлынувшего волнения, напевно воскликнул:
Закончил припев и, словно бы озлясь, затянул еще громче:
Против гадов, охрипших от воя, пожирающих наши труды.
Закончил и эту строфу, усмехнулся, кивнул на сидевшего поближе к нему Петю Шкодина.
— Знаешь такую, чья?
— А почему не знать? Знаю. Демьяна Бедного. Называется, как это ее… Марсельеза..: В школе учили:
— Правильно, коммунистическая марсельеза. Только я в восемнадцатом не в школе ее учил.
…Уже стемнело. Широнин, обойдя окопы, направился к артиллеристам проверить, как они подготовили огневую позицию, но на насыпи его догнал Грудинин, посланный командиром дежурного отделения.
— Товарищ лейтенант, вас зовут.
— Кто?
— Генерал.
— Какой генерал? — удивился Петр Николаевич.
— По-моему, это командир нашей дивизии. Он оттуда, со стороны совхоза едет. Приказал вас разыскать.
Широнин поспешил к переезду. У открытой машины, под днищем которой возился занятый какой-то починкой водитель, шагал взад-вперед генерал. Петр Николаевич сразу узнал комдива, которого встречал как-то перед Червонным.
— Вы командуете взводом? — не дожидаясь рапорта, спросил генерал.
— Так точно, товарищ генерал… Командир первого взвода лейтенант Широнин.
Генерал подошел вплотную к Широнину, несколько секунд пристально всматривался в него.
— Через час здесь пройдут наши последние части… Очевидно, поутру вы окажетесь лицом к лицу с врагом… Понимаете?
— Понимаю, товарищ генерал.
— Знаете свою задачу?
— Так точно, знаю.
Комдив внимательно расспросил о численности, составе взвода, поинтересовался, почему Широнин выбрал для окапывания именно этот участок, одобрил соображения лейтенанта. Затем, как бы размышляя сам с собой, заговорил:
— Большую победу выигрывают большие армии. Так обычно принято думать. Но мы по опыту знаем, что в такой войне, как эта, да к тому же на нашей земле, бывает и другое. Иной взвод может проложить дорогу для будущей большой победы. Согласны со мной?
— Согласен, товарищ генерал.
— Ну, до свиданья… Широнин, — без обращения по званию, как давний товарищ товарищу, проговорил генерал, пожал руку Петру Николаевичу, шагнул к машине.
И действительно, спустя час и без того ставшее редким движение на шоссе оборвалось. Широнин смотрел в сторону затихшего горизонта. Там теперь был враг.
XXII
Утро третьего марта занималось нехотя, пасмурно. Ветерок с северо-востока набирал силу исподволь и не спешил теснить туманы глубже в степь. Придорожные посадки около триста шестого километра, развалины совхозных построек на горизонте, разъезженное дочерна шоссе, сбегавшее со склона Касьянова Яра, долго были заволочены блеклой, низко стелющейся пеленой и обозначились явственно лишь спустя час после рассвета. К этому времени и в небе вихревые потоки разметали серую клочковатую облачность, приоткрыли за ней такое же серое мартовское небо.
От железнодорожной насыпи и до самого горизонта степь лежала обезлюдевшей, пустынной. Но и такая обезлюдевшая она полнилась приметами своей обновляющейся жизни, своей близкой ранней весны. Прежде ничего не говорившие глазу заметенные снегом пригорки и бугорки теперь, когда снег осел и порыхлел, красовались словно отделанные чернью. Талая вода прибавила, углубила рытвины, и они темнели, как швы, которые вот-вот расползутся под богатырским усилием сбрасывающей зимнее оцепенение земли. Подойти бы поближе, присмотреться вон к тому пригорку у берега пруда. Первым пригрело его солнце. В искрошенный теплыми лучами синевато-грязный снег, наверное, уже уткнулось снизу крохотное рыльце неприхотливого белокопытника, уткнулось и, опираясь стеблем на могучие подземные корневища, ждет не дождется неминуемой скорой побудки… Близится, близится она!