- Нет. Ведь они там, у дерева, уже были... Поели.
- Дура, - добродушно сказал доктор жене. - Это другое дерево. Чему только тебя учила твоя детская книжка?.. Плоды съедены с древа познания добра и зла. Только с него и нельзя было есть. А с дерева жизни - раньше, - когда смерть еще не светила ни мужу, ни жене, можно было есть сколько угодно. Дерево жизни дает бессмертие. А они и так были бессмертными. Вот и ешь сколько угодно. Но теперь, когда они отравлены добром и злом, Бог не может позволить им жить вечно.
- Почему? - не поняла огорченная донельзя жена.
- Потому что они лишили себя первоначальной мудрости. Они носители двухвостого вируса добра и зла. Они - прокаженные. Их надо лечить сначала жизнью, потом смертью. И так до тех пор, пока они не выплюнут все это добро и зло. Потому что если они захотят вы?плюнуть только зло, то им это не удаст?ся, потому что этот товар идет только с довеском - с добром. И наоборот.
- Ты хочешь сказать, что на самом деле нет добра и зла. А что есть?
- Вера, голубушка, все есть, но только в одной посуде. В коктейле. И самая большая иллюзия - их борьба. У них не борьба, а чудненький благополучный симбиоз. Это люди теперь сами, от скуки, позабыв Завет, пользуются словечками и сочиняют закончики, направленные на борьбу... и так далее. Ни закона, ни благодати.
Профессор вернул Библию на полку и устало плюхнулся в свое кресло. Тишина. Жена молчит, глядя в затухающий камин. Замерли семейные демоны.
- Что же нам делать? - безмысленно спросила жена.
- Тебе - готовить Тиму к отъезду. Мне - звонить матушке-настоятельнице и ехать с Тимой. Без тебя, извини.
Вера встала и порылась в карманах домашнего платья, отыскивая носовой платок. Мир ее иллюзий, убеждений, симпатий, надежд и привязанностей треснул беззвучно, и будто вылетела засидевшаяся в старом теле душа и пошел серый дым ее спутного следа, а тело еще не освоилось без привычной нагрузки.
- Ты вообразил себя всемогущим. Всевышним в рамках отдельно взятой клиники. Я не могу так жить!.. - Она опять заплакала.
- Плачь. Но живи. И кем бы я себя ни вообразил, это не меняет моего решения, которое, надеюсь, в конце концов станет нашим.
- Ты думаешь, что возвращаешь Тиму в рай?
- Если хочешь - да. Потому что здесь, в миру, у нее как раз открылись глаза. И вот-вот начнется познание добра и зла. А я не должен быть пособником этого бездарного поединка, если я могу хоть один раз в жизни предотвратить его - вместо того чтобы лечить последствия, чем я вдосталь назанимался в этой жизни.
- Ты просто не любишь ее так, как я! - Слезы потекли рекой.
- Совершенно верно. Я люблю ее по-другому. Ты привязана, прикована к своему творению. Но ты забыла, что с того момента, как Тима выздоровела - с твоей точки зрения, конечно, - она, во-первых, напрочь забыла свое странное детство вместе с юностью, во-вторых, твою великую роль, а в-третьих, Тима, считай, наконец заболела по-настоящему. Обычностью, нормальностью заболела. То есть впереди неизбежный грех - добро и зло. И от этого я не берусь ее лечить. Ни за что.
За окном рявкнула пожарная сирена. Вера вздрогнула и вскрикнула:
- Слушай, ну а если вдруг завтра в дороге машина наскочит на какой-нибудь камушек, подпрыгнет, Тима испугается, ее человеческие, внешние глаза опять закроются, вернется преж?нее, мозговое, зрение, ну вдруг после какой-то очередной встряски все переключится на старый лад, - кем ты будешь себя воображать? Она нарвется уже на настоящую драму...
- С той же и даже большей вероятностью она нарвется на драму и даже на трагедию, оставаясь здесь, с нами. Вот ты хотела отдать ее в какое-то ученое заведение. Ты хоть думала, чем это грозит? Прежде всего - социальные отношения: они в любом случае у нее окажутся уникальными. Это будет встряска посильнее камушка на дороге. Это пожар в сухой, как солома, душе, неготовой к жизни взрослых. И я, как ты верно подметила, не всемогущ, чтобы бестрепетно и постоянно держать руку на пульсе всех ее коллизий, адекватно оберегать, направлять, спасать, лечить неизвестно от чего еще... Я не являюсь филиалом какого-нибудь научно-исследовательского института мозга, а Тима не крыса для экспериментов. И не собака Павлова.
- Ты больше не хочешь ответственности, - продолжала свое жена, горько плача и шаря по карманам, словно отыскивая завалившуюся за подкладку шпаргалку.
- Я никогда не хотел ответственности. У меня ее и не было.
- Вот именно - не было. Особенно когда невесть зачем отправил девочку в магазин, отчего все и перевернулось...
- Не передергивай. Зачем отправил - я знаю, и ты знаешь. Но все действительно перевернулось. Значит, моя роль в ее судьбе окончена. Раз твой любимый Бог не воспрепятствовал этому судьбоносному походу Тимы в супермаркет, значит, такова Его воля. Значит, ее созревание для этого античуда имеет смысл, неизвестный нам, потому все и состоялось так мгновенно.
- Может быть, Он этим и хотел показать: вот другой мир, Тима, зримый глазами, слышимый ушами, посмотри, подивись! - У жены профессора затеплилась слабая надежда переспорить его.
- Во-первых, Он не склонен к беспочвенному хвастовству перед первой попавшейся девчонкой. Во-вторых, я битый час цитировал тебе Библию, чтобы показать - как Он изначально относился к тем, у кого после извест?ного завтрака с плодами открываются глаза. Как говорят в детсаду, первое слово дороже второго. Я предпочитаю постигать Его волю из первоисточника, а не из сопливых озарений сентиментальной бабы. Прости, дорогая! - отрезал профессор.
- Прости, Господи... - прошептала жена профес?сора.
- Вот и скажи это Богу.
Василий Моисеевич вышел из-за стола, налил себе и супруге по стакану воды, залпом выпил и покинул клинику. Прогуляться на свежем воздухе.
Последнее письмо Анне
"Дорогая моя Анна! Вот и наступила свобода. Прямо на меня. Каблуком.
Возможно, что часть ее давления перейдет и на тебя.
Объясняю человеческим языком.
Мы с доктором Неведровым порвали наш контракт! И даже сожгли. Ты веришь? Кстати, я не давала ему обет молчания, то есть тайны в нашем разрыве нет никакой - с моей точки зрения. Возможно, наши с ним точки зрения не совпадают. Собственно, кроме тебя, я никому и не скажу и не сказала бы, да и вообще клиенты нашего доктора обычно молчат пожизненно и посмертно. Ввиду специфики его работы.
Желчность моего тона - автоматическая, по инерции. Извини. На самом деле все изменилось, и ты обязана это знать. Доктор на прощание назвал меня жестокой, а мою душу - недоброй. Еще месяц назад я из его уст восприняла бы это как комплимент. Но сейчас все очень изменилось, и мне его даже жаль. Тем более что я, как он думает, изуродовала его телепатию, лишив рабочего инструментария. На то были, конечно, причины, но я-то вырвалась, а он пока ходит какой есть. Я пока поддержала его версию, но какой из меня маг! Он сам потерял свою голову. Запутался в своем величии. За что, я думаю, и пострадал на один талант, правда, на самый ценный для него.
Теперь в его доме полный разлад и разброд. Подробностей не знаю, но, кажется, это тоже косвенно связано со мной.