Она молчала, ожидая, какое действие произведут на сестру ее слова. Но, судя по лицу Джэн, Дорин с таким же успехом могла бы произносить это про себя. Джэн завернула в папиросную бумагу баночку с кремом для загара, потом закатала ее в купальную шапочку. Ничто не изменилось у нее в лице.
— Ябы и слова не сказала, если бы он по тебе так же с ума сходил, как ты по нему.
Удар пришелся в цель. Дорин заметила, что Джэн вздохнула и прикусила нижнюю губку.
Дорин спешила закрепить достигнутый успех.
— Ты мне перед его отъездом говорила, что у вас до его возвращения не будет ни помолвки, ни свадьбы, ну и я, естественно, решила, что у вас уже, само собой разумеется, все условлено. Боже, чего я не натерпелась за эти три месяца! То он в отпуск приезжал, и мне приходилось выметаться из собственной квартиры, чтобы вы могли тут миловаться, то я одна оставалась в квартире на всю субботу и воскресенье, когда вы с Бартом вдруг удирали к морю в свою лачугу. Я бы и слова не сказала, если бы это взаимно было, но ведь совершенно ясно, что ты отдаешь ему гораздо больше…
Джэн теперь застыла, выпрямившись, теребя жемчужные бусинки на шее. Потом она медленно подняла веки и взглянула на Дорин. В лице ее была такая боль, что Дорин остановилась.
— О, Джэн, я ведь это не для того, чтобы тебя задеть! Я только боюсь, чтоб тебе еще больнее не было. Потому я и говорю, что Барт не для тебя.
И, видя, что Джэн протестующе подняла руку, Дорин продолжала с еще большей горячностью:
— Да, да, я знаю: он неотразим, он чудесен, он великолепен, он обходителен, и у него достаточно обаяния, чтобы сманить курочку с насеста, но он сманил уже слишком много курочек со слишком многих насестов, чтобы составить сейчас счастье такого цыпленка, как ты, который так с ума по нему сходит, что за милю видно.
Джэн провела кончиком языка по пересохшим губам.
— Я знаю, Дор… — голос ее дрожал. — Я знаю все, что ты собираешься мне сказать. Только лучше побереги голос, все равно ничего не изменишь.
Дорин сделала последнюю отчаянную попытку:
— Гордость-то у тебя хоть есть?
— При чем тут гордость, если я люблю его?
— Отлично знаешь при чем. Да у тебя не хватает гордости, чтобы перестать вешаться на шею парню, который тебе и пяти писем не написал за полтора года, и это после того, как он здесь буквально дневал и ночевал целый год? А теперь он вернулся, поманил тебя пальцем, подарил тебе нитку культивированного жемчуга, что они протащили контрабандой, и вот уже ты падаешь в его объятия. Тьфу, смотреть тошно!
— Да, наверное, это выглядит ужасно, — голос Джэн звучал печально и тихо. — И, наверное, если бы ты так поступала, я бы говорила то же самое, что и ты. Но, знаешь, когда я с Бартом — все как-то совсем по-другому и все эти вещи не имеют никакого значения.
— Он предлагал тебе выйти за него перед отъездом?
Джэн взглянула на сестру и медленно покачала головой.
— Нет. И я знала, на что иду, с самого начала. Я знала, что он не из тех, что женятся. Да он ничего такого мне и не говорил.
— Так ты это все сама сочинила, что, мол, вы до его возвращения с женитьбой подождете?
Джэн кивнула.
— Да, конечно. Я сказала так потому, что ты все равно бы меня не поняла, а так мне казалось удобнее все объяснить.
— А он просил встречать его, когда написал, что приезжает в отпуск?
— Нет. Он просто сообщил, что приезжает на «Канимбле» и что мы, может, снова увидимся.
Дорин застонала.
— Так это ты сама все придумала — и вставать на рассвете, и тащиться через Вулумулу туда, к пристани, и ждать там часами?
— Да, сама. Я решила, что если кто-нибудь еще будет его встречать, то я уйду и не покажусь на глаза. И я бы не показалась. На это у меня бы хватило гордости… — Джэн помялась. — Ну, а если его никто не встретит — на этот случай я решила встать так, чтобы он меня сам заметил… — Джэн развела руками. — Ну и вот, как видишь…
Дорин с сомнением покачала головой. Джэн продолжала собираться. Закончив полировать ногти, Дорин закрыла маникюрный набор.
— Ну и вот что вышло, — сказала она наконец. — Все начинается сначала — та же старая игра. Только предупреждаю: на этот раз я вам не буду подыгрывать. Я не позволю больше, чтоб меня выживали из квартиры, по крайней мере из моей части квартиры. Вы с Бартом можете делать что угодно и где угодно, но я в этом больше не участвую. Все. Хватит.
— Мне жаль, Дор, что все так… — Джэн упала на стул, стоявший подле стола, и уронила голову на руки. — Но я думала, ты меня сможешь понять. Ведь и ты с Биллом тоже…
УДорин сверкнули глаза.
— Билл со мной не забавлялся. У нас все было взаимным. Мы любили друг друга, и мы собирались пожениться, и если бы снайпер не подстрелил его у Таракины… — голос ее задрожал и оборвался.
— Прости, Дор! Я не должна была говорить этого. Я знаю, как ты относилась к Биллу, а Билл — к тебе. И, знаешь, я тоже все время надеюсь, что когда-нибудь и Барт будет так же относиться ко мне и что все идет к этому.
Дорин вздохнула.
— Мне кажется, ты тут не совсем правильно поступаешь. Нельзя, чтоб такому, как Барт, все слишком легко доставалось. Представляю себе, сколько у него девчонок было с тех пор, как он уехал.
Джэн жалобно улыбнулась:
— Представляю… Только лучше мне не знать этого.
В душной и тесной квартирке воцарилось молчание. Дорин, разбросав по дивану свои заколки и гребешки, укладывала на ночь волосы. Напротив, обложившись платьицами, которые она собиралась взять к морю, сидела на своем диване Джэн. На столе все еще стоял раскрытый чемодан.
«Черт бы подрал все это, — подумала Дорин, украдкой взглянув на сестру. — Она ж совсем как лунатик стала».
Джэн робко улыбнулась:
— Ты же должна радоваться, что я еду. Ты ведь меня давно пилишь, чтоб я взяла отпуск.
— Да, но ты отлично знаешь, что я совсем не это имела в виду. Тебе, как и всякой другой работающей девчонке, нужно хорошенько отдохнуть. А ты едешь с Бартом и будешь там носиться как угорелая весь день да и за полночь.
— Но, Дор! Уж одна перемена обстановки и то мне на пользу пойдет — ведь я день-деньской торчу в клетушке-конторе величиной с буфет, а ночь в этой дыре провожу.
— Все это звучит очень благонамеренно, Джэн, но ведь я-то тебя знаю. Ты же ни свет ни заря будешь лететь сломя голову к морю, и там гоняться на волнах и плавать, и потом носиться весь день, будто ты готовишься к Олимпийским играм, вместо того чтобы… Эх, да что говорить!..
Джэн медленно повернулась к ней.
— Ты его ненавидишь, да?
— Да, ненавижу, — озлобленно ответила ей Дорин.
Джэн больше не делала вид, что укладывает чемодан. Сдвинув вещи с дивана, она бросилась на него и, положив руки под голову, не отрываясь смотрела в одну точку на потолке. Дорин продолжала закалывать волосы. Сквозь полуопущенные веки она следила за сестрой: она лежала там такая юная, беззащитная, волосы у нее разметались по подушке, а платьице приподнялось, обнажив ноги.
Черт бы подрал этого Барта Темплтона и всех ему подобных! Обида наполняла сердце Дорин, когда она вспоминала о его нахальстве. Она, как сейчас, видела его лицо в то первое утро, когда он с такой циничной уверенностью следил за встревоженным личиком Джэн, зная наперед, каким будет ее окончательное решение. Ей становилось обидно и горько почти до физического ощущения горечи при мысли о его власти над Джэн. И все же ни к чему отталкивать от себя Джэн. И Дорин старалась говорить спокойно.
— Не то чтоб я ненавидела его лично. Ну, кто же может ненавидеть Барта?
Она остановилась, с осторожностью выбирая и взвешивая слова: ведь что бы она ни сказала теперь, не может причинить никакого вреда Барту, зато может легко поссорить ее с Джэн. Это уж она знала.
— Ненавижу я таких ребят, — пояснила Дорин, — их такая прорва развелась в наши дни. Прямо со школьной скамьи их швырнули в окопы.
— Ну, так не их в том вина.
— А я и не виню их, я просто констатирую факт. У них не было времени научиться чему-нибудь полезному, почувствовать какую-то почву под ногами. И вот сначала они пережили эти ужасные годы в джунглях, потом оказались на несколько лет героями дня и вот теперь вообразили о себе черт знает что.