Боюсь, что красивый парень более всего страшится, как бы в жены ему не досталась уродина. Я своим старикам давно уже как бы между прочим сказал, что, если не женюсь, то не страшно, но если брать жену, то только ладную. В те времена свободного брака еще не было, но уже появились возможности молодым взглянуть друг на друга. Уж если жениться, то я должен увидеть невесту сам, а не легкомысленно доверять сладким речам свахи.
В год двадцатилетия я женился, жена был младше меня на один год. Как ни суди, она по-всякому считалась бы хорошенькой и ловкой. Еще до помолвки я своими глазами удостоверился в этом. Была ли она красива, я не решусь сказать; по крайней мере, она была хорошенькой и ловкой, поскольку именно таковы были мои критерии при выборе жены. Если бы она им не соответствовала, то я никогда бы не кивнул в знак согласия. В этих требованиях отразилась и моя сущность как человека. В то время я был молод, красив, расторопен в делах и потому не желал иметь жену, подобную тупой корове.
Этот брак был, безо всякого сомнения, устроен Небесами. Оба мы были молоды, аккуратны, невысокого роста. В окружении друзей и родственников мы были как пара легких волчков, крутившихся везде, где можно, чем вызывали улыбку у старшего поколения. Соревнуясь с другими, мы показывали окружающим свою находчивость и красноречие, во всем старались быть лучшими, и все для того, чтобы заслужить похвалу как молодая пара, подающая самые большие надежды. Похвалы в наш адрес усиливали любовь и уважение между нами, как будто один удалец ценил равного себе, а герой любил такого же героя.
Я радовался. Говоря по правде, мои старики не оставили мне никакого богатства, только дом. Я жил в доме, за аренду которого мне не нужно было платить, во дворе росло много деревьев, под скатом крыши висела клетка с парой канареек. У меня было ремесло, всеобщая симпатия, любимая молодая женщина. Разве не радоваться этому не означало бы нарываться на неприятности?
Что касается моей жены, то я прямо-таки не видел в ней никаких изъянов. Верно, иногда мне казалось, что она чуть распущенна, однако какая же ловкая молодая жена не отличается открытым нравом? Она любила поговорить, потому что умела хорошо говорить. Она не сторонилась мужчин, поскольку это было законное право замужней женщины. Опять же, будучи сообразительной девушкой, только что вышедшей замуж, она, естественно, хотела умерить скромность девичества, чтобы с полным основанием считать себя «замужней женой». Это действительно нельзя было считать недостатком. Да и по отношению к старшим она вела себя столь радушно и заботливо, столь старательно ухаживала за ними, что некоторая свобода в отношениях с людьми помоложе казалась само собой разумеющейся. Она была прямой и открытой, поэтому и стариков и молодых одинаково окружала радушием и вниманием. Я не упрекал ее за открытый нрав.
Она забеременела, стала матерью, при этом похорошела и стала держаться еще более свободно – мне вновь не хотелось бы употреблять слово «распущенно»! Кто в мире нуждается в сочувствии больше, чем беременная женщина, и кто бывает милее, чем молодая мать? Видя, как она сидит на пороге и кормит ребенка, слегка обнажив грудь, я мог лишь любить ее еще сильнее, а не ругать за нарушение приличий.
К двадцати четырем годам у меня уже появились сын и дочь. Какие заслуги могут быть у мужа в рождении и воспитании детей?! Когда мужчина в хорошем настроении, то, бывает, возьмет ребенка на руки и поиграет. Все же трудности приходятся на женские плечи. Я был не дурак, и для понимания этого мне не требовался совет со стороны. Действительно, при рождении и в воспитании мужская помощь, даже при наличии такого желания, совершенно бесполезна. Однако человек понимающий, естественно, старается чем-то порадовать жену, дать ей послабления. Тиранить беременную женщину или молодую мать, по моему мнению, могут только отъявленные мерзавцы! Что касается моей жены, то с появлением ребенка я дал ей еще больше воли, это казалось естественным и разумным.