Естественно, тут было много бедноты, еще бы! Однако и средний класс тоже не хотел отставать!
Когда вынесли ценные вещи, настал черед еды и топлива. Кто-то тащил целую бадью кунжутного масла, кто-то в одиночку пер два мешка муки, вся улица была усеяна разбитыми бутылками и банками, тротуары были усыпаны мукой и рисом. Грабь! Грабь! Грабь! Люди жалели, что у них только по две руки, что ноги у них слишком медленные. Кто-то толкал бочонок сахара и перекатывался вместе с ним, как навозный жук с большим навозным шаром.
Среди сильных бывают свои герои, человеку свойственно проявлять смекалку! Нашлись те, кто, вооружившись кухонным ножом, встал у входа в переулок и, угрожая своим оружием, приказывал: «Отдай!» Как только мешок или одежда оказывались у него, человек спокойно, без лишних усилий относил вещи домой. «Отдай!» Если кто не понимал, то в дело шел нож, в мешке с мукой появлялась дыра, из которой словно шел снег, а двое сходились в рукопашной. Прохожие торопились мимо, и на миг задержавшись, бросали: «Чего деретесь, добра навалом!» Эти двое приходили в себя, поднимались и бросались на улицу. Грабь! Грабь! Добра навалом!
Я смешался с группой торговцев и спрятался с ними в темном переулке. Я ничего не сказал, но они, похоже, меня прекрасно поняли и, не произнеся ни звука, быстро окружили. Что уж говорить о полицейском, даже они, торговцы, и то боялись поднять голову. Защитить свое имущество и товары они не могли, если бы кто попробовал сопротивляться грабежу, тут же отправился бы на тот свет. У солдат были ружья, а у горожан – кухонные ножи. Да, они стояли, опустив головы, как будто чего-то стыдились. Больше всего они боялись столкнуться лицом к лицу с грабителями – своими покупателями в мирное время, – ведь стыд мог перерасти в гнев, а в лихое время убить нескольких торговцев ничего не стоит! Именно поэтому они согласились защитить меня. Сами подумайте: ведь местные жители не могли меня не знать. Я постоянно дежурил в этом районе. Когда они мочились на стены, я непременно вмешивался и досаждал им. Понятно, что они меня ненавидели! И вот теперь, когда они радостно присваивали добро, стоило им увидеть меня, хватило бы и одного кирпича, чтобы я испустил дух. Даже если бы они не знали меня, все равно на мне была форма, а на боку сабля. Как некстати было бы появление полицейского в подобных обстоятельствах! Я бы мог попытаться извиниться, дескать, не стоило мне быть столь безрассудным, но разве они пощадили бы меня?
Вдруг на улице стало потише, а люди устремились в переулки – на проезжей части показались несколько солдат, шли они очень медленно. Я снял фуражку, выглянул на улицу из-за плеча одного подмастерья и увидел солдата, в руке он нес какую-то связку, как будто гроздь крабов. Насколько я понял, это была связка серебряных и золотых браслетов. Никто не знает, сколько на нем было всего нагружено, но явно немало тяжелых вещей: шел он очень медленно. Сколь естественны, сколь восхитительны были его движения! Ничего не боясь, со связками браслетов, солдаты неторопливо шли по центру улицы, костры полыхающих лавок подсвечивали для них весь город!
Стоило пройти солдатам, как на улицах вновь показались жители. Товары уже почти все вынесли, и люди стали таскать ставни с ворот, некоторые даже принялись сдирать вывески. В газетах я часто встречал слово «последовательность», так вот, настоящую последовательность можно встретить только у нашего доброго люда, пустившегося в грабеж.
И только теперь торговцы осмелились показаться и позвать на помощь: «Пожар! Пожар! На помощь, пока не сгорело!» От их криков наворачивались слезы! Люди рядом со мной задвигались. Как же мне быть? Если они все уйдут тушить огонь, то куда деваться полицейскому, оставшемуся одному? Я ухватился за мясника! Он отдал мне свой халат, весь пропитанный свиным салом. Фуражку я спрятал под мышкой. Одной рукой прижав саблю, а другой придерживая полы халата, прижимаясь к стене, я ретировался в участок.
8
Сам я не грабил, опять же грабили не меня; казалось бы, это дело меня совсем не касалось. Однако, увидев грабеж, я прозрел. Что прозрел? Мне сложно точно и емко выразить это одной фразой. Но то, что я понял, серьезно изменило мой характер. Бегства жены мне никогда не забыть, и эти события были тому под стать, военный бунт я тоже никогда не забуду. Бегство жены было моим личным делом, достаточно, чтобы я сам помнил о нем, с делами государства оно было никак не связано. А вот какие массы людей затронул этот переворот, стоило задуматься, как мысль моя охватывала всех окружающих, весь город, да что уж там, теперь я мог этим мерилом судить большие дела, прямо как это делают в газетах, обсуждая тот или иной вопрос. Точно, нашел красивое определение. Эти события открыли мне нечто такое, что позволило понять множество вещей. Уж не знаю, поймут ли другие, что я сказал, но мне эта фраза нравится.