Все мои прежние усилия пропали даром. Сейчас мне нужно было приложить все свои способности, чтобы достать малышу немного рисовой каши. Я сторожил пустые дома, помогал продавать овощи, месил бетонный раствор, таскал мебель при переезде… Кроме того, чтобы тягать коляску, я все переделал. Что бы ни делал, я отдавал все силы и был предельно осторожен. Мне было за пятьдесят, а сил я вкладывал, как двадцатилетний парень, в животе при этом была только жидкая рисовая каша и пампушки, на теле даже зимой не было теплой куртки. Я не прошу никого о бесплатной помощи, зарабатываю на пропитание своим трудом и умением; прожив жизнь гордо, я и перед смертью не хочу смириться. Мне часто приходится голодать, часто нет угля, чтобы развести огонь, часто не могу найти и щепотки табака, но я ни на что не жалуюсь. Я ведь трудился для общества, никого не обижал, душе моей не стыдно, к чему слова? Я жду, как погибну от голода, после смерти наверняка не найдется гроба, невестка и внук умрут за мной, пусть будет так! Никто не заставлял меня идти в полицейские! В глазах у меня часто темнеет, как будто я уже узрел смерть, увы! Я по-прежнему смеюсь, смеюсь над тем, каким умным и ловким был всю жизнь, смеюсь над этим несправедливым миром, надеюсь, что, когда стихнет мой смех, мир станет другим!
Рассказы
У храма Великой Скорби
Прошло более двадцати лет с тех пор, как не стало наставника Хуана. Все эти годы я неизменно совершал жертвоприношения на его могиле всякий раз, как мне доводилось бывать в Пекине. Только бывал я там не часто и очень грустил, когда осенние ветры заставали меня в иных местах: приносить жертвы на могиле наставника полагалось на девятый день девятой луны. Именно в эту пору он погиб. Я добровольно взял на себя труд совершать жертвоприношения: Хуан был самым уважаемым и самым любимым моим учителем, хотя он никогда не выделял меня среди других учеников – он равно любил всех нас. И все же из года в год осенью меня тянуло на его низенькую могилу под красными кленами, неподалеку от Дабэйсы – храма Великой Скорби.
Случилось так, что целых три года я не был на его могиле – жизнь бросала меня с места на место, и единственное, что мне оставалось, – это мечтать о Пекине. И вот в прошлом году, не помню уж, по какому поводу, я приехал в Пекин, всего на три дня. Был праздник середины осени, но я все же отправился в Сишань – кто знает, когда еще доведется попасть сюда вновь. В Сишань я поехал, разумеется, для того, чтобы побывать на могиле учителя. Ради этого стоило отложить дела, хотя, говоря откровенно, кто не думает за три дня в Пекине переделать уйму дел? На этот раз я не совершал обряда – просто пошел на могилу, и все. У меня не было ни бумажных денег, ни благовоний, ни вина. Наставник не отличался суеверием, и я никогда не видел, чтобы он пил вино.
По дороге в Сишань я все время вспоминал своего учителя, каждую его черточку. Пока я дышу, живет и он, потому что навсегда остался в моем сердце. Всякий раз, когда я встречаю полного человека в сером халате, я пристально вглядываюсь в его лицо: именно таким сохранился в моей памяти учитель – полный, в сером халате. И стоит теперь нам, его бывшим ученикам, собраться за столом, как слова «А что наставник Хуан?» готовы сорваться у меня с языка. Но я точно знаю, что его уже нет.
И зачем только он стал инспектором? Полный, в своем неизменном сером халате! Кем угодно мог он быть, только не инспектором. Но, видно, была на то воля неба. Ведь, не займи он эту должность, он не погиб бы в сорок с лишним лет.
Полный, с тремя складками на шее. Я часто думал, как трудно парикмахеру добираться до коротких волосков между этими складками. При всей моей любви к наставнику Хуану я не мог не признать, что его лицо, похожее на мясистую тыкву, должно было казаться смешным. Но глаза! Хотя верхние веки заплыли от полноты и превратили некогда большие глаза в узенькие щелочки, в этих глазах, черных и блестящих, угадывалась такая глубина! В них светились энергия, острый ум, мягкий нрав этого человека. Эти черные жемчужинки прямо завораживали тебя и проникали в самое сердце, они могли поймать человека, словно рыбку на крючок, и перенести в иной мир, полный света и добра. В такие минуты мешковатый халат учителя казался священным одеянием.
Случалось, кто-нибудь из учеников придумывал совершенно правдоподобную причину, чтобы отпроситься в город, однако учитель, еще не дослушав объяснение до конца, начинал посмеиваться с таким видом, словно опасался, как бы ученик сам не проговорился, и тут же старательно выводил большими иероглифами увольнительную. И все же отпрашиваться надо было непременно, самовольные отлучки из школы категорически запрещались. Одно дело человеческие чувства, совсем другое – школьные правила, и тут уж ничего не поделаешь. Таков был наш школьный инспектор!