Среди соседей Цю слыл малым вспыльчивым и дерганым. Вечно носился по улицам так, что ноги земли не касались. К тому же никто не видал, чтобы он где-нибудь постоял хоть минутку спокойно, разве что дома. Даже когда он сидел, руки и ноги его не знали покоя: если он не елозил руками по своему халату, значит поглаживал под собой табуретку или потирал лицо. Ноги у него вечно рыскали по сторонам – вправо-влево, вверх-вниз, точно искали себе работы. И разговаривал он словно на ходу. Но вовсе не потому его всерьез не принимали, хотя и теперь за это не больно-то уважают. Если его за что и недолюбливали, так за то, что голова у него вечно была втянута в плечи. Уж и не знаю, как это вышло, а только мало-помалу его прозвали «сутулым рогачом». Поговаривали, что, когда эта кличка утвердилась за ним, ночные сражения у них участились. Но днем супруги выглядели еще более милыми, приветливыми.
Не одному мне выпало счастье увидеть голую спину жены маленького Цю, некоторые мужчины средних лет сказывали, что они тоже видели. В старые времена женщинам не дозволялось оголяться, но эта только и знала, что выставлять на всеобщее обозрение свою спину. На что я в то время был мальчишкой, и то понимал, что она уж слишком доступна. Именно – доступна, вот, пожалуй, подходящее слово. Тоже только сейчас на ум пришло. Она и в самом деле была такая – с ней любой мог столковаться, от мужика до императора. Я знал, что даже те, кто торговал за городскими воротами кунжутным маслом и овощами, всегда отвешивали ей больше, чем другим.
В моих мальчишечьих глазах она была невероятная красавица. Зубы у нее были до того прелестные, что я до сих пор вспоминаю ее улыбку: бывало, как рассмеется, так и покажутся самые что ни на есть белые зубки. Казалось бы, такая малость, но эта малость будила в людях мечты без предела: хотелось, чтобы она смеялась еще и еще и чтобы смех этот украшали ее белые зубки. Отправиться к ней в гости с арахисом, жужубами или каштанами было самым приятным событием в моей жизни. А наивысшей радостью – чистить орешки арахиса и отправлять ей в рот – так можно было увидеть ее зубки. Я бы охотно скормил ей целый мешок орешков, да только не довелось.
Детей жена маленького Цю не рожала. Но я слыхал, как она не то в шутку, не то всерьез говорила ему: «Где уж тебе с твоим мягким товаром детей иметь?!» Голова у маленького Цю еще больше втягивалась в плечи, вид у него становился совсем потерянный, он мог долго, очень долго не проронить ни слова. Сидит и отупело потирает лицо, пока она ему не скажет: «Сбегай-ка за спичками», он тут же просияет и кинется вон, ног под собою не чуя.
Помнится, как-то зимой возвращался я из школы и повстречал маленького Цю на углу нашего переулка. Он был страшно расстроен и выглядел очень несчастным. Я даже подумал, уж не заболел ли он. Уставившись в пространство, он спросил, теребя красный узелок на моей суконной шапке:
– Ты не видел ее?
– Не-а, – говорю.
– Нет, значит? – Его вопрос прозвучал как-то жалобно, словно женщина о больном ребенке гадала: и хочет правду услышать, и не хочет поверить тому, что скажут, и верит, и протестует всем существом.
А он только это и спросил и побежал дальше. В тот вечер собрался я было навестить жену маленького Цю – глядь, а на дверях замок. Хоть я уж и большой был, ходил в школу, но не мог удержаться от слез. И к арахису, что таскал к ней каждый день, в тот вечер даже не притронулся.
На следующее утро, как только рассвело, я первым делом побежал повидать жену Цю, а ее опять нет. Один маленький Цю сидит на кане, голову руками обхватил. Я окликнул его раз, другой, но он не отозвался.
Примерно с полгода я по дороге в школу все шарил глазами по улице, ее надеялся увидеть. Но так ни разу и не повстречал.
В комнатку ее я больше не ходил, хотя маленький Цю возвращался домой каждый вечер. Там было по-прежнему чисто, уютно, но только она могла придавать этому месту тот неповторимый аромат, и он исчез с ее уходом. А мне всюду – на стенах, в воздухе – чудились ее белые зубки; только они, другого не сохранила память. Но этим зубкам уж не жевать моих орешков…
Маленький Цю стал еще более нервным, дерганым, а говорить и вовсе перестал. Случалось, он приходил рано, но еду не готовил, сидел словно в столбняке. В таких случаях мы всегда приглашали его к себе. Когда он вместе с нами ужинал, он еще как-то разговаривал, улыбался, руками-ногами дергал. А глазами – все на дверь да за окно.
В разговоре мы не касались его жены, но однажды я забылся и ляпнул: «А где она?» Он тут же вскочил и с проклятиями убежал к себе в комнату. Даже света не зажег, все сидел на кане. И так продолжалось больше полугода.