о не выживать же их, в самом деле. Они не у нас квартировались, и нам не пристало совать нос не в свои дела. Да к тому же он ведь окончил университет, служил в управлении. Это она как разоденется да накрутит волосы этакими кудряшками, так ни дать ни взять потаскуха из веселого дома. А нам на нашей улице потаскухи вроде бы ни к чему. Так и шло больше года, пока история Шелкопряда мало-помалу не прояснилась для нас. Мы, конечно, ничего не разнюхивали, просто прислуга все выбалтывала, а уши ведь не заткнешь. Так вот, когда мы узнали всю подноготную, наше мнение о них перестало быть таким единодушным, как прежде. Раньше мы к ним относились с полным безразличием: они нас ни во что не ставили – ну и пусть, и нам не больно-то хотелось к ним подмазываться, хоть у него и костюм заграничный, и ботинки со скрипом. Но, когда она помирала, не могли же мы не помочь, хоть она добра и не помнила. Всякий знает, что, когда собирают рис для благотворительного комитета, наша улица больше всех дает. Ну так вот, когда мы узнали всю подноготную, некоторые взяли сторону Шелкопряда, но были и такие, кто сочувствовал его супруге. И поскольку мнения разошлись, мы все разругались. Точно как в поговорке: один за лампу, другой – за огонь. Всегда так бывает. По полученным нами сведениям, дело обстояло так: хотя Шелкопряд и окончил университет, первая жена у него была с перебинтованными ножками и со старомодной высокой прической. Так что казалось, сам бог велел поискать себе жену под стать. По этому пункту наше суждение давало трещину: те, кто окончил университет, считали, что Шелкопряда можно понять, люди старого закала недовольно посапывали. Мы уж старались не касаться этого вопроса за игрой: дело могло дойти до драки, а это уж нам было вовсе ни к чему. Так или иначе, но Шелкопряд женился на этой своей новой. Большинство из нас сошлись на том, что он страшный мошенник. Надо сказать, однако, что было одно «но»: он стал давать своей новой супруге сверх необходимых трат на еду и одежду сорок юаней в месяц на карманные расходы. Это, конечно, упростило Шелкопряду жизнь, но положение его старой жены сразу ухудшилось. После женитьбы (эта прислуга буквально все знала) они с молодой женой неплохо ладили. Он был совершенно всем доволен, у нее было сорок монет на расходы, в общем оба были не внакладе. Но тут вскорости нагрянула его первая жена с перебинтованными ножками, и – что уж тут говорить – такое началось, что дрожали земля и небо. Шелкопряд согласился давать своей старухе пятнадцать монет в месяц и выдал за два месяца вперед. С тридцатью монетами в кармане она уехала к себе в деревню, обронив перед отъездом, что вернется, мол, только вот не знает когда. Конечно, Шелкопряд был жалок, и мы уже собирались было посочувствовать ему, как дело приняло новый оборот. Он надумал вычитать пятнадцать монет на старую жену из тех сорока, что давал новой, говорил, что пятьдесят пять слишком для него накладно. Мы все радели за новую: не можешь обеспечить – не заводи двух жен. Вот из-за этого-то в конце каждого месяца и случался скандал, но тогда она еще не додумалась умирать на полчаса. В то время она нечасто уходила из дому, а вот когда Шелкопряд в упор ее спросил: «Зачем тебе сорок, ты что, двадцатью пятью обойтись не можешь?» – она и придумала выход – подалась играть в мацзян. Она тоже нашла что сказать: «Ты мне мое положь, какое твое дело? А не дашь, так я проиграюсь, тебе же платить придется!» Шелкопряд это проглотил, но деньги в конце месяца стал придерживать. Она тоже была не промах – могла дня по два, по три не вставать с постели; не встанет, пока не даст, а когда, бывало, раскошелится, опять вырядится в пух и прах и уйдет, распустив хвост, будто у нее никаких забот нет и в помине. «Ты покупаешь, я продаю – мы квиты», – словно бы говорила она. Прошло несколько месяцев, оказалось, что она беременна. Шелкопряду дети осточертели, у его старой жены было уже целых трое, и все сидели у него на шее. Ему как-то и в голову не приходило, что его новая жена тоже может родить. Шелкопряд делал вид, что не замечает ее живота: нравится рожать – рожай, я, мол, ничего ни вижу, ничего не знаю. Его это вроде бы совсем не трогало, старая жена, казалось, тоже не принимала событие близко к сердцу, однако приковыляла дня за два до родов поухаживать за новой женой. Шелкопряду как будто все это было по нраву: новая рожает, старая прислуживает – совсем недурно. Но когда чадо появилось на свет, старая жена показала, на что способна – решила расквитаться. Роженица лежала в растрепанных чувствах, ни жива ни мертва; старуха и решила, что настал час мести. Преспокойно усевшись у постели соперницы, она так пошла ее крыть, что та несколько раз лишалась чувств. Воды сладкой, что люди приносили, и то не давала. Отведя душу, она на третий день уковыляла восвояси, оставив новую жену на милость неба: пусть выкарабкивается как знает, она не собирается брать на себя ответственность за ее жизнь. Новая жена и сама жить не хотела, считала, что ей поделом досталось; она и сама рада была бы смерти. Не прошло и месяца после родов, как она сдуру наглоталась отравы. На этот раз до Шелкопряда дошло, что ему нет никакого расчета, если его супруга помрет – опять жениться – снова бог знает какие расходы; он пригласил ей врача. Мало-помалу она оправилась, а оправившись, вступила с ним в переговоры: ей, мол, дела нет до этого ребенка. Шелкопряд ничего не сказал: из этой парочки никому до ребенка дела не было. Она по обыкновению стала играть в мацзян и каждый месяц требовала свои сорок монет. А поскольку Шелкопряд жался, ее осенило – умирать… на полчаса. Со вторым ребенком было так же, как и с первым. Вот так обстояли дела.