Когда мы об этом узнали, мы все никак не могли прийти к единому мнению по этому вопросу; как ни верти, все получается не то. Сказать, что старая жена не права – не надо было пакостить, – так она сама вдова при живом муже. Сказать, что новая не права, тоже неверно – у нее свои обиды. Если уж говорить всю правду, она виновата только в том, что не должна была срывать зло на детях. Но если подумать, и у нее свой резон: по какому праву Шелкопряд знать ничего не хотел, а все тяготы перекладывал на ее плечи? Она ведь всего-навсего его покупка, а сорок монет на расходы – это только звучит хорошо. С какой стати она должна была за те же сорок брать на себя заботы о детях? Как ни крути, все равно тут не прав Шелкопряд, хотя, если призадуматься, ему тоже от всего этого мало радости. Старая жена с него деньги тянула и его же ненавидела, молодая тоже тянула и тоже ненавидела, а он, в конце концов, жизни своей не щадил, добывая эти деньги. Вот так пораскинули мы умом и решили, что лучше в это дело не вникать, а то как обо всем этом подумаешь, так на душе кошки скрести начинают. Однако к детишкам мы свое отношение изменили: нам стало ясно, что малышей можно пожалеть. На нашей улице, слава богу, немало людей с добрым сердцем. Теперь мы всякий раз, как увидим, что детишки шалят на улице, так сейчас – по затылку, а иной раз и покормишь их чем-нибудь. Взрослых иногда нам тоже жалко, а иногда мы просто возмущаемся. Но как бы там ни было, мы теперь видим в них нечто, чего не замечали раньше, – ту горечь, которую таит в себе всякая подлинная трагедия. Будто все, что случилось, зависит не только от них, будто царит над ними проклятие нашего века. Так что теперь всякий раз, когда приходит конец месяца, и она, как обычно, умирает… на полчаса, намного больше людей спешит к ней на помощь. Ведь кто знает, что еще ждет их впереди?!