Прошел сезон туманов, и тетушка больше не отваживалась пить вино. Ее не прельщала перспектива быть разорванной на клочки. Быть живой все же намного интересней. Она была готова нырнуть в убежище хоть днем, хоть ночью. Осторожно завернув деньги и украшения в небольшой сверток, она все время носила его с собой.
В тот день, после обеда, тетушка Фан проверяла свой сверток, прикидывая, можно ли туда положить еще что-нибудь. Лучше всего бы бутылочку вина – можно выпить пару глотков, если закружится голова. Сюлянь рассматривала коллекцию собранных ею старых марок, Дафэн занималась шитьем.
Внезапно над головой послышался чудовищный треск, будто исполинский топор разрубил небо надвое. Сюлянь вскочила. Баоцин босиком выбежал из комнаты:
– Не было слышно сигнала тревоги! – сказал он.
Тетушка сидела на стуле, хотела встать, да не смогла. Крепко сжимая в руке сверток, она еще дважды пыталась подняться, но в ногах появилась такая слабость, что они перестали ее слушаться. Баоцин подошел к жене, чтобы помочь ей, Сюлянь побежала к окну. Весь дом пронзил душераздирающий свист, который становился все громче. Внезапно он пропал.
– Ложись, – заорал Баоцин и бросился на пол.
Раздалось три оглушительных взрыва. Здание театра дрогнуло. Со стола на пол скатилась вазочка для цветов и разлетелась вдребезги. Сюлянь заткнула пальцами уши и заползла под стол, стоявший у окна. Улица была окутана клубами пыли и дыма. Вслед за этим вновь прозвучали взрывы, короткие, резкие, один за другим. Все здание театра покачнулось, будто по нему ударил кулаком великан. Послышался звон разбитых стекол.
Баоцин первым раскрыл рот:
– Кажется, улетели.
Он оставался лежать на полу и сказал так, чтобы успокоить остальных. Никто ему не ответил. Он поглядел по сторонам, не смея даже поднять головы.
– Дафэн, ты где?
Дафэн лежала под кроватью в соседней комнате.
– Мама, вы где?
Тетушка продолжала сидеть на стуле, крепко прижав к себе сверток. Под ногами у нее была целая лужа!
– Пронесло, – успокоил ее Баоцин. Она молчала. Он подошел и потрогал ее руки, они были как лед. Видя, что жена плачет, он подозвал к себе Дафэн и попросил помочь матери.
Дафэн вылезла из-под кровати вся в пыли и паутине, со слезами на глазах.
Баоцин надел носки и ботинки. Когда тетушка пришла в себя, он уже подходил к двери.
– Ты куда собрался? – закричала она.
– Пойду проведаю семейство Тан, я должен посмотреть, что с ними.
– А на меня наплевать? Я чуть не умерла от страха, а ты думаешь только о других.
Баоцин постоял в нерешительности, но все же спустился вниз. Она начала скандалить, значит с ней все в порядке. Пойти и посмотреть, что с семьей Тан, было его долгом: Циньчжу – актриса его труппы, Сяо Лю – единственный музыкант, игравший на трехструнке. Именно сейчас он обязан их навестить. Тогда, возможно, и в дальнейшем от них будет меньше хлопот.
Дома стояли на прежних местах. Он думал, что улицу разбомбили, ведь бомбы упали так близко. Всюду валялось битое стекло. Сновали пожарники и полицейские. Народу на улице было немного. Солнце уже скрылось за горой. Вдали над крышами домов, в нескольких кварталах отсюда, словно заря, сияла полоска яркого света. Но это была не заря – горели дома. Часть города уже превратилась в море огня. У Баоцина защемило сердце.
Он ускорил шаг. Огонь бушевал в том районе, где жила семья Тан. Его актриса! Его аккомпаниатор! Пройдя чуть дальше, он натолкнулся на ряды полицейских, преградивших ему путь. Собравшись с силами, он протиснулся сквозь толпу. Полыхала вся улица. Пахло горелым мясом. Ему стало дурно, и он поспешил отойти в сторону.
Наконец Баоцин взобрался на гору и пошел по направлению к гостинице, где жили Таны. Может, он доберется до них переулками? Однако всюду, куда он попадал, представала такая ужасная картина, что страшно было смотреть. Улицы под горой были объяты огнем. На Баоцина накатывались клубы едкого дыма, застилавшего небо. Он лишь слышал треск пламени, вопли людей, отрезанных огнем, и печальный звон колоколов на пожарных машинах. Появлявшееся в темноте пламя напоминало желтые цветы, которые, пробиваясь отовсюду, быстро вырастали в огромные огненные языки. Небо над головой превратилось в страшное зеркало, которое становилось то желтым, то красным; казалось, всевышний ради забавы наблюдает, как люди сгорают там, внизу, в этом пекле.