Два-три человека из передних рядов встали и вышли в фойе. Кто-то подзывал продавца арахиса, кто-то обсуждал сюжет пьесы или пересказывал последнюю военную сводку. Все сходились во мнении, что пьеса весьма недурна. Однако в чем же ее главный смысл? По этому поводу шли жаркие дебаты.
Тюфяк закрыл глаза. Его охватила жуткая злость! Эти люди просто дикари! Он перестал играть. Сюлянь продолжала петь. Сегодня она была госпожой Сюлянь и пришла, чтобы исполнять сказы, поэтому она должна петь дальше. Нельзя ударить лицом в грязь перед таким большим количеством незнакомых ей людей. Она продолжала петь, а гул в зале нарастал. Сюлянь внесла поправку по ходу выступления, пропустив пару отрывков, затем положила барабанную палочку, поклонилась невоспитанной публике и ушла со сцены. За кулисами расплакалась.
Баоцин хотел было успокоить ее, но она заплакала еще громче, плечи ее вздрагивали. Подошло несколько молодых актрис.
– Не переживайте, госпожа Сюлянь, – говорили они. – Вы поете прекрасно. Эти люди не понимают толк в сказах. – Девушка с ласковым милым личиком обняла ее и стала утирать слезы. – Все мы актеры, глупышка, – шепнула она, – мы понимаем. – Сюлянь слегка повеселела.
Тюфяк стоял в стороне от сцены, лицо его было багровым от негодования.
– Я пошел домой, брат, – сказал он и положил трехструнку.
Баоцин ухватил его за локоть.
– Не говори так, – он выгнул свою грудь. – Я же еще не выступал.
Несколько молоденьких и милых на вид девушек, услыхав слова Тюфяка, быстро подошли к нему. Они жали ему руку, похлопывали по плечу.
– Не надо, господин, не уходите. – Тюфяк сел. Гнев его стал угасать. От таких слов он даже покраснел. Отныне он тоже «господин», настоящий артист.
После окончания второго действия на сцену, плечом к плечу, как бойцы на поле боя, вышли братья Фан. Зрители продолжали гудеть и разговаривать. Баоцин встал и, как всегда, улыбаясь, ожидал тишины. Никакой реакции. Он потопал ногами, покачал своей блестящей головой. Подождав, когда битком набитый зал чуть-чуть успокоился, Баоцин взял барабанную палочку. И хотя на его лице все еще блуждала улыбка, он уже закусил нижнюю губу.
Баоцин высоко поднял палочку и ударил в барабан. Спев семь-восемь строк, он заметил, что слушатели стали проявлять к сказу некоторый интерес. Он сделал паузу, прокашлялся. Надо распеться, чтобы в каждом уголке зала все было отчетливо слышно, нужно, чтобы каждый понял, о чем он поет. Дождавшись полной тишины, Баоцин запел снова, мощно и выразительно. Пел он четко, выговаривая каждое слово и отточено выводя мелодию, стремясь, чтобы слушатели могли в полной мере насладиться каждой фразой сказа. Его героиня – Лян Хунъюй – слабая женщина, которая не дрогнула перед мощным натиском врага. Она не испугалась подстерегавших ее опасностей и, несмотря на ветер и бурные волны реки Янцзы, била изо всех сил в барабан, вдохновляя воинов на бой. С помощью всего лишь барабана и трехструнки Баоцин разыгрывал целый спектакль. Всюду слышалось завывание ветра, шум воды, грохот барабанов. Откуда ни возьмись летела конница, боевые кличи потрясали небо – сказ под большой барабан захватил зрительный зал. О пьесе давно позабыли.
Растаяли последние звуки музыки, и в зале наступила торжественная тишина. Ощущалась какая-то общая приподнятость. Слушатели, затаив дыхание, застыли, как заколдованные. Наконец обрушился шквал аплодисментов.
Баоцин, как настоящая знаменитость, демонстративно взял Тюфяка за руку и поднял ее. Он поклонился, Тюфяк тоже поклонился, но как-то очень неестественно. Слушатели кричали «браво». Баоцин солидно взял трехструнку и ушел со сцены. Это было выражение почтения, благодарности и уважения своему брату, прекрасному и великолепному музыканту.
За кулисами их окружили, хлопали по плечу, жали руки. Молодые интеллигентные люди горячо выражали свои чувства. От волнения Баоцин не мог сказать ни слова. Вокруг стояла шумная толпа молодежи, а по его щекам текли слезы.
После спектакля к Баоцину подошел худой высокий человек. Он скорее смахивал на скелет. Проглядывалась каждая косточка, щеки ввалились. Над впалой грудью висел острый и длинный подбородок. Голова повыше висков сужалась, будто ее туго стянули веревкой. Баоцин никогда не встречал людей с такой странной внешностью. Под узким лбом блестели большие глаза, исполненные какой-то удивительной, дьявольской силы. Сейчас они горели трогательным, проникновенным чувством и внимательно разглядывали Баоцина. Создавалось впечатление, будто вся сила и энергия этого странного человека была использована для того, чтобы поддерживать в нем этот огонь.